Issue № 9 (418) | 1973 - страница 9

звучат произведения, по образному строю и по инструментарию гибридные, более близкие традициям симфонической музыки. Таковым мне представляется, например, Второй концерт для домры с оркестром Ю. Шишакова, в некоторой степени — Концерт для баяна с оркестром П. Лондонова. Музыка этих сочинений мне понравилась, также как и очень хорошая поэма Н. Сидельникова «России песни волшебные», прозвучавшая в том же концерте пленума, но, думается, репертуар народных коллективов следует строить на несколько иной основе.

Отрадное явление музыкальной жизни последних двух десятилетий — возрождение интереса к органу. Инструмент этот установлен во многих городах страны, увеличивается число прекрасных исполнителей, которые играют не только старинных мастеров, но и новую музыку. Например — Симфонию Э. Хагагортяна. Она привлекла меня многим: настроением, продуманностью формы, национальным стилем; особенно хороша вторая часть цикла — выразительная пастораль, построенная на изумительной армянской мелодии.

Кстати, замечательный органист О. Янченко, как известно, выступил, если можно так выразиться, в двух ипостасях: композиторской и исполнительской. В роли исполнителя он мне понравился больше. В его Скрипичном концерте есть очаровательные звуковые арабески (он отлично ощущает фактуру, изобретательно оркеструет), но в целом музыка несколько общая, не очень рельефен пока почерк автора. К тому же здесь не хватает той железной логики драматургии, которая превращает любую ее точку в художественную необходимость.

В этом смысле более интересным представляется сочинение И. Андриасова. К огорчению своему, из всего того, что он создал, я до сих пор слышал (и то в записи) лишь Первую симфонию. Может быть, в портфеле композитора лежат произведения, о существовании которых никто не подозревает?

В показанной на пленуме Симфонии мне показались особенно яркими два заключительных раздела: в стиле барокко и построенный на разработке русской народной песни «А мы просо сеяли». Они сделаны с прекрасным ощущением формы, оркестрового колорита; возвышен хорал тромбона, струнных и хора; красочным эффектом (струнные прелестно имитируют звон бубенчиков) музыке «задан» народный колорит.

Несколько слов об участии столичных музыковедов в работе пленума. Откровенно говоря, оно не показалось мне чрезмерно активным. Я был удивлен, что музыковедческий цех Москвы — без преувеличения лучший в стране — довольно прохладно отнесся к концертам; многие критики, даже из числа тех, которые занимаются именно советской музыкой, не бывали в концертах. Мне могут возразить, что наиболее примечательное рано или поздно будет внимательно изучено. Однако у пленумов есть одна важная особенность: они позволяют охватить всю панораму явлений искусства в их сопряженности; здесь отчетливей выявляются живые связи, аналогии, а также противоречия и несообразности творчества.

Вообще информационный аппарат пленума был весьма неполным. Лишь телевидение проявило большой интерес к нему, транслируя чуть ли не все программы. Но к трансляциям следовало бы добавить живые беседы, импровизированные дискуссии. Собственно, то же пожелание относится и к самим концертам (тем более, что аннотации, изданные к пленуму, оказались на редкость немногословными и содержали весьма скудный материал). Надо сказать, что композиторы в какой-то мере обогнали музыковедов и в этом плане. Перед концертом эстрадной музыки Н. Минх и его коллеги сели за «круглый» стол и провели содержательную и непринужденную беседу о том, что предстояло прослушать. По правде сказать, эта беседа показалась даже в какой-то мере интересней того, что последовало за ней. Но это вопрос особый.

На смотре мы услышали вступительное слово к концерту органной музыки, его вела С. Виноградова. Я должен честно и откровенно признаться, что это «слово» меня совершенно не удовлетворило. Одна неудачная беседа сама по себе недостаточная причина, чтобы на ней заострять внимание, но мне и раньше, по телевидению, приходилось слышать беседы С. Виноградовой, и хочется ей, как коллеге, пожелать относиться к своему делу с большей ответственностью.

Известно: качество рукописи выверяет огромное число лиц — редактор, рецензенты, корректоры, научные учреждения, в которых она весьма скрупулезно изучается. Что-то подобное должно быть предпринято и в отношении живого слова, обращенного к слушателю, порой недостаточно искушенному и уж во всяком случае с большим доверием относящемуся к массовым средствам информации…

Раз я начал «кидать камни» в огород московских музыковедов, то еще немного продолжу в том же духе, коснувшись одного материала, напечатанного в мартовском номере журнала «Советская музыка». Он вышел буквально накануне пленума, и поэтому воспринимается мной в контексте его проблематики. Речь идет о статье А. Иконникова «О герое нашего времени», где, в частности, говорится

о том, что инструментальных произведений, которые оставили бы глубокий эмоциональный след, вызвали бы желание вновь и вновь к ним возвращаться, задевали бы за живое, — «заметное меньшинство» в большом потоке творимой ныне музыки. Замечу мимоходом, что в этом нет беды, так как композиторов очень много, и если сравнительно с плохой, хорошей музыки меньше, то это еще не означает, что ее мало. Но когда автор статьи переходит к конкретным наблюдениям, получается солидный разрыв: примерно 9 : 2. Не забудьте при этом, что среди вещей, которые в последние годы завоевали внимание А. Иконникова, не упомянуты инструментальные сочинения Д. Шостаковича, опусы композиторов всех пятнадцати союзных республик (я хочу верить, что это простая случайность, и хоть что-то из созданного представителями национальных культур ему понравилось).

Но оставим в покое цифры. Неубедительным показалось мне и многое другое. И то, что о произведениях тридцати-сорокалетней давности рассказывается обстоятельно, когда же дело подвигается к нашему времени, автор переходит на скороговорку. И то, что оценки, выраженные словами «интересно», «очень интересно» или «хорошо сделано», А. Иконников считает умозрительными. Я бы не сказал, что «интересно» — плохая оценка или что она относится лишь к качеству ремесла, как, очевидно, полагает критик. Это понятие, несомненно, включает в себя и эмоциональную оценку. Если художественное творение не вызывает интереса, если оно сделано не мастерски, то самые благие намерения композитора останутся нереализованными. «Интересно» — это не роскошь и не сопутствующий момент, а условие художественности. Художественное, как и научное творчество — прежде всего открытие человека, его души, его мира, совести. Если мы хотим серьезно анализировать произведение, нам следует уловить тот собственно музыкальный феномен, который в какой-то мере гарантирует его подлинный интерес для критики и публики. Мне кажется, асафьевское учение об интонации, замечательное определение «интонационное сознание» — вот что должно служить здесь путеводной нитью. Композитор должен быть своего рода локатором, тонко чувствующим интонационную среду своей эпохи, своего общества, своего героя, более того, те интонационные зерна, которые активно-созидательны или, напротив, уже исторически как-то преодолены. Композитор несомненно должен чувствовать и психологическую окраску интонации — национальную или субъективную и т. д. Без всего этого сочинение превращается в звукотворчество, в производство сырья, изобретение тембров, которые не представляют, если использовать определение Гегеля, никакого интереса, кроме чисто звукового.

Я могу назвать много технически оригинальных сочинений, где ощущается явная интонационная недостаточность. Например, «Музыка для клавесина и ударных» С. Губайдулиной, которая показалась мне музыкантом с особо рафинированным звуковым мышлением. Во второй части ее произведения очень много интересных в тембровом отношении находок, но кроме них я там ничего не услышал, не смог ухватиться за то, что определяет идею сочинения.

Да простит меня К. Хачатурян, к которому я отношусь с большим уважением и произведения которого очень люблю, но интонационная насыщенность первой части его оратории также была для меня абсолютно недостаточной. Те эффекты, которые он применил, не смогли, как мне показалось, раскрыть сути идеи, не смогли вынести на себе ее содержательную нагрузку.

Надо выработать какой-то определенный критерий оценки, выявить четкие музыкальные категории ценности. Тогда слова о том, какими средствами должно отображать современного человека, причем наиболее передового, не останутся только фразой. Таким критерием мне и представляется «интонационное сознание». Однако анализировать его очень непросто, ибо оно включает в себя множество факторов — национальный, стилевой, жанровый и другие. Все это требует вдумчивого и внимательного исследования.

Окончание следует

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание