Выпуск № 3 (340) | 1967 - страница 35

струментами: роялями, пианино, фисгармониями, конфискованными у помещиков. У меня сохранился документ, в котором говорится, что я командируюсь по уезду «для принятия на учет всех музыкальных инструментов», в связи с чем Уисполком предписывает «волисполкомам и райсоветам, а также милиционерам волостей оказывать означенному в сем тов. Виноградову самое энергичное содействие в деле скорейшего исполнения возложенных на него поручений». Из этой поездки запомнилось, как я обнаружил превосходное, очень хорошо инкрустированное пианино запрятанным в сене у одного крестьянина. «Зачем вам оно?» — спросил я его. «Да вот досталась мне музыка, я ее и привез», — ответил он. Пианино передали школе.

В ноябре 1919 года меня командировали в Москву на Всероссийский съезд по рабоче-крестьянскому театру. Это было очень интересное культурное событие. Оно происходило в Доме съездов Наркомпроса. Здесь же помещалось общежитие делегатов, которое почти не отапливалось. Спали мы в шубах и валенках. Однако духом от этого не падали.

Съезд протекал оживленно, в острых дискуссиях. Им руководил Луначарский, время от времени покидавший заседания для выполнения своих служебных обязанностей по Наркомпросу. Делегаты рассказывали о положении дела на местах. Всюду оживилась работа театров, вокруг них возникали творческие споры, докатившиеся и до съезда. В ходе его ясно выявились две точки зрения на пути развития советского театра. Обе они в конечном счете были опровергнуты временем, творческой практикой, теорией, но в те дни звучали актуально. Одна из них, видимо, вырастала из позиций Пролеткульта. Сторонники ее доказывали, что будущее советского театра определяется только художественными традициями пролетариата. Их противники утверждали, что у пролетариата нет своих театральных традиций, а у крестьянства они есть (игровые песни, обряды и т. п.) и что, следовательно, советский театр надо строить на этой основе.

Дискуссия на съезде настолько обострилась, что оставшиеся в меньшинстве сторонники первой точки зрения покинули зал, и заседание на какое-то время вовсе оборвалось. Выручил Луначарский. Он не без труда (ведь речь В. И. Ленина на III съезде комсомола, ленинский проект резолюции «О пролетарской культуре» и письмо ЦК РКП(б) «О пролеткультах» появились только в 1920 году) восстановил порядок, разъяснив ошибочность однобокого подхода к этой проблеме, игнорирования классических культурных традиций.

Съезд принял ряд полезных рекомендаций, главным образом организационного порядка, но по основной проблеме так и остались несогласованными две резолюции — меньшинства (возглавляемого П. Керженцевым) и большинства (шедшего за В. Тихоновичем), выразившие две уже упомянутые мною одинаково ошибочные точки зрения.

Съезд, как известно, не сыграл заметной роли в судьбах советского театра. Но он достаточно ясно отразил путаницу, царившую в умах даже столичных театральных деятелей. Выйти на правильный путь советскому театру помогли, как я уже говорил, ленинские указания, партийные документы, появившиеся в скором времени. В труднейших условиях гражданской войны партия уделяла большое внимание проблемам культуры и искусства, давала отпор всяческим извращениям ее политики в этой области.

Во время съезда (он продолжался около десяти дней) делегаты имели возможность побывать на спектаклях Московского Художественного театра, вызвавших наш восторг. (Во МХАТе не полагалось аплодировать в антрактах. Нас об этом предупредили. Рядом со мной в партере сидел участник нашего съезда — сибиряк. Он был так захвачен происходящим на сцене, что, забыв о предупреждении, неистово захлопал в ладоши и при этом еще закричал: «А хорошо-то!») Удалось мне посетить и несколько концертов. В памяти осталась такая картина: Большой зал консерватории. В партере огромная «буржуйка», трубы которой, изгибаясь, взвиваются к высокому потолку и выходят в окно. Но она бессильна обогреть помещение. Сидим в шубах, валенках и все равно пробирает дрожь. На сцене затянутая в черное артистка. Под худосочную, вымученную музыку А. Лурье она с завыванием в ложноклассическом стиле декламирует Маяковского: «Бейте в площади бунтов топот». Такой стиль музыки, исполнения только искажал образы Маяковского, был не просто непонятен, но вызывал даже раздражение.

Навсегда запомнился мне литературный суд над имажинистами, который проходил тоже в Большом зале консерватории. Подобные «суды» как своеобразная форма дискуссии были тогда в моде. Протекали они очень бурно, остро, собирая многолюдную аудиторию. На сей раз председательствовал Валерий

Брюсов. «Подсудимые» — А. Мариенгоф, В. Шершеневич и примыкавший тогда к имажинистам С. Есенин. Первые два держались смело и даже развязно. Они остроумно парировали выступления противников, не стесняясь в выражениях, читали стихи, подчас тоже не совсем приличные.

Помню, что аудитория Большого зала, состоявшая в основном из молодежи, студенчества, выражала явное неодобрение по адресу имажинистов. Председательствующий даже зачитал полученную им записку: «Просим вызвать врача-психиатра для освидетельствования подсудимых». По контрасту невольно вспоминаются «Двенадцать» Блока и то притягательное воздействие, которое оказывали они тогда на людей моего поколения. Только один «подсудимый» — С. Есенин — держался в тени, скромно. Я не берусь точно процитировать слова Брюсова, но он примерно сказал так: вот эти люди — отпетые (имелись в виду Шершеневич и Мариенгоф), а этот (Есенин) — большой талант, и в силу своей талантливости он уйдет от них и найдет свой путь.

Осенью 1920 года Наркомпрос командировал меня на Северный Кавказ, куда направлялись тогда из центра многие работники в порядке советизации только что освобожденного от интервентов и белогвардейцев района. Я получил назначение в совхоз им. В. И. Ленина (возле станции Минеральные воды) учителем в школу, которую сам же, вместе с еще одним моим коллегой, должен был организовать.

Тревожные, трудные, незабываемые по революционному накалу годы. Белогвардейцы были разгромлены, но банды их оставались еще в горах и оттуда совершали налеты, вели настоящую охоту за активистами, членами партии. На станции Змейка они не раз останавливали ночью поезд, выискивали среди пассажиров коммунистов, уводили их в степь, в горы, и там расстреливали. Для ликвидации этих банд был создан из коммунистов ЧОН — часть особого назначения.

Самой обстановкой, условиями работы в совхозе, где с большим трудом налаживалось хозяйство, сколачивался рабочий коллектив, мы — двое вновь присланных сюда учителей — были втянуты в общественную жизнь. Приходилось не только учительствовать, но и принимать участие в полевых работах, помогать рабочкому, партийной организации в пропагандистской работе, в сплачивании молодежи, в организации охраны совхоза от внезапного налета банд, устанавливать контакт с учительством района и т. д. Здесь же, в совхозе, в 1921 году я вступил в партию. Одним из моих поручителей был Петр Анисимович Моисеенко.

П. А. Моисеенко

Светлую память об этом человеке я сохранил на всю жизнь. Имя его хорошо известно в истории русского революционного движения, в истории нашей партии. С тех пор прошло немногим менее полувека, а я вижу Моисеенко как живого. Приземистый, крепко сложенный. На нем двубортный, наглухо застегнутый пиджак того покроя, который обычно носили мастеровые люди. Из-под надвинутого на лоб картуза выбиваются седые, остриженные сзади «под горшок» волосы. Сквозь очки смотрят живые, умные глаза. Он выглядел, да и держался, моложе своих лет. А ведь ему уже тогда было около семидесяти. Как член партийной ячейки совхоза Петр Анисимович часто встречался с нами — учителями. Беседы с Моисеенко не раз продолжались за полночь. В его рассказах перед нашим мысленным взором возникали живые образы людей, с которыми ему довелось не только встречаться, но и участвовать в подпольной

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

П. А. Моисеенко

Содержание