Результат — всегда убеждающий. Так, «новый» скрипичный концерт стал одночастным, не потеряв при этом ни грана своей содержательности и какой-то особой мелодической ароматности.

Эллера можно было бы сравнить с ювелиром, если бы это сравнение не было «затерто» в нашем музыкознании. Но важно подчеркнуть и другое: пристрастие к тончайшей отделке деталей не мешает композитору мыслить крупным планом, добиваться подлинной цельности большой формы...

Много уже говорилось и писалось о мастерстве Эллера-педагога, о том, что он вовсе не ищет в сочинениях учеников отражения собственного творческого профиля, но, поощряя искания, неизменно требует логики и естественности музыкальной мысли. Не буду повторять эти истины. Не стану и перечислять фамилии эллеровских воспитанников и излюбленные ими жанры, в том числе и те, к которым их руководитель не обращался. Это, пожалуй, тема специального очерка (кстати, несколько затронутая в статье В. Оякяэра «Старейшина эстонской музыки»¹).

Констатирую самое главное: ученики сумели воспользоваться открытой профессором «дверью в XX век». Школа Эллера — наше самое широкое национальное явление по жанрам и композиторским дарованиям, по музыкальному языку. В этом ее богатство. В этом богатство и современной эстонской музыки.

_________

¹См. «Советскую музыку» № 6, 1965.

УЧЕНИКИ — УЧИТЕЛЮ:

Эдуард Тубин

Каким-то слишком непроницаемым казался мне вначале мир твоих музыкальных образов, непроницаемым и плотным. Пока я вдруг не нашел в нотном приложении к одному журналу небольшую пьесу, одну из твоих прелюдий: ты ведь помнишь эту медленную, немного грустную мелодию с движением на 6/8. Она начинается: ре, соль-диез, соль-диез, а первый аккорд... — нонаккорд с увеличенной квинтой. Сквозь маленькую, примерно 20-тактовую, прелюдию вдруг словно продувает порыв ветра такой мощи, что дух захватывает. Сила его и после окончания пьесы не изживает себя, а остается где-то внутри у слушающих. У меня она сохранилась до сих пор. Потому я и диву даюсь, когда читаю такую мудрость, что более «раннее творчество Эллера клонилось к импрессионизму». Импрессионизм, как известно, слишком утонченно-зыбок (он может лишь погладить), а в твоем «более раннем», а также и в более позднем творчестве ищет себе выход большая внутренняя энергия. Стоит ей на мгновение вырваться из рамок, она так прямо и проникает в самую глубь сердец!

С помощью этой маленькой прелюдии я научился разгадывать и твои более крупные произведения — «Зовы в ночи», «Привидения»... Таким образом, еще до того, как я стал твоим учеником, ты мне показал путь, по которому надо следовать, чтобы найти собственный творческий заряд и научиться им пользоваться...

В 1924 году я поступил в Тартускую высшую музыкальную школу в класс композиции... Все неясное, рыхлое и неопределившееся в моем сознании пришлось переработать. Помню, как я застрял над парой тактов в Первой фортепианной сонате. Мне казалось, что я выправил этот переходик к следующему уроку, но ты был далек от удовлетворения. Я призадумался, стал пробовать новые возможности, но все никак не получалось. Раз пять мы приступали к этим двум-трем тактам. Бумага порвалась от постоянных стираний ластиком. Наконец, кое-как вышло, но спустя пару лет, вновь пересматривая это место, я и сам понял, что можно было сделать еще лучше.

Ты воспитывал в своих учениках критическое чутье, чувство превосходства над своей работой, иначе говоря, научил нас смотреть на неоконченное произведение беспристрастным взглядом. Такой основательной школы, как твоя, я нигде бы не получил, и это делает меня счастливым.

Э. Тубин и Х. Эллер

_________

Фрагменты из сборника, посвященного Хейно Эллеру. Сборник подготавливается к печати Эстонским государственным издательством.

Когда я завершил у тебя учебу? Не знаю, так как еще в течение нескольких лет после окончания училища у нас были, хотя и неофициальные, но все-таки уроки. Ты мне помогал в работе советами и критическими замечаниями. Мы не всегда даже обсуждали неоконченные работы, иногда просто так беседовали. Ты стоял выше тогдашней профессионально-ограниченной музыкальной среды Эстонии: учился, развивался в большом городе, в Петербурге, где требования к оркестрам, опере и солистам были иные, чем в маленьком Тарту. У тебя всегда находились интересные и полезные советы о том, как должно быть, каковы идеалы художника. Лишь теперь, сам живя в крупном центре¹, я полностью оценил твою позицию. Я рад, что уже тогда воспринял от тебя стремление видеть дальше своего сегодняшнего горизонта…

Хочу сказать по поводу твоего 80-летнего юбилея. Ты воспитал всю современную эстонскую композиторскую молодежь. Она в свою очередь придает национальной музыке облик будущего. Нет, это не сильно сказано об отце новой эстонской музыки.

_________

¹ Эдуард Тубин живет в Стокгольме.

Яан Ряэтс

Немногим больше десяти лет назад мы впервые встретились у Эллера дома. Я принес ему свои фортепианные пьесы, как мне казалось, молодецки написанные, и приготовился к соответствующему энтузиазму с его стороны. Последовал спокойный ответ: «Ну что ж, приступим к работе». Так и не дождался я похвалы ни в этот раз, ни в последующие. А удостоился этого лишь тогда, когда заявил однажды, что накануне проработал шесть часов. Теперь до меня дошло, почему профессор никогда не хвалит произведения, а требует лишь работы и еще раз работы. Жизненный опыт этого молодого, а по данным паспорта уже 80-летнего музыканта слишком велик, чтобы по поводу каждого «новорожденного» звенеть во все колокола и восклицать — «несравненно!». Время покажет, что хорошо, что гнило…

После двух-трех уроков из наших отношений учителя — ученика стала исчезать официальность. Требовательность же маэстро не знала границ. Для многих его учеников само окончание консерватории прошло словно незаметно. Стало привычкой приходить к нему не за похвалой, а за крайне необходимыми профессиональными указаниями, обсуждать музыкальные события во всем мире, доставлять лишние хлопоты супруге профессора при приготовлении ужина и, наконец, с облегченным сердцем и с предостерегающими наставлениями беречь здоровье и регулярно работать, как Чайковский, возвращаться домой.

Где находит Эллер время для своих многочисленных произведений? Начинаю понимать. Недавно я совершенно серьезно принял к сведению его советы о необходимости утренней зарядки, сохранения здоровья и регулярности труда. Уже первые полтора месяца принесли поразительные результаты. Действительно, лучше каждый день систематически заниматься хотя бы пару часов, чем сидеть с утра до вечера целую неделю перед истечением срока заказа…

Хелью Сепп

Наиболее важна для него фраза: «Музыка должна дышать. Так же, как хороший певец: вдохнет воздух и предусмотрительно распределит его на всю фразу».

В исполнительском искусстве Эллер не терпит утрированно порывистой стремительности и вообще всякой неопределенной, бесцельной аффектации. Если же такое с пианистом случится, то он тут же увидит дирижирующую руку композитора, требующего выдержать все «проглоченные» восьмые и шестнадцатые, не говоря уже о четвертях… «Держи вожжи крепко» — сколько раз приходилось слышать эти слова…

С железной настойчивостью Эллер обращает внимание исполнителя на тематическое развитие: что откуда выросло и как «ведет себя» дальше, каковы логика и динамика гармонического языка, соотношение отдельных пластов полифонической ткани и т. д. Фактура фортепианной музыки Эллера прозрачна, всегда целесообразна в мельчайших деталях. В его кульминациях, особенно в пьесах, основанных на материале народ-

X. Эллер и X. Сепп

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

УЧЕНИКИ — УЧИТЕЛЮ:

Эдуард Тубин

Э. Тубин и Х. Эллер

Яан Ряэтс

Хелью Сепп

X. Эллер и X. Сепп

Содержание