К проблемам зарубежной музыки

Г. Хаймовский

ЗНАКОМЯСЬ С ПАРТИТУРОЙ «ТУРАНГАЛИЛЫ»

«Турангалила» — путь прибытия и столь же важный для Мессиана пункт отправления.

Но отвлечемся от непосредственного знакомства с партитурой. Попытаемся вернуться к симфонии через сочинения предшествующих и последующих лет, чтобы убедиться: «Турангалила» занимает центральное, «программное» место в творчестве композитора.

Ближайшие предшественники симфонии — «Квартет на конец времени», «Видения Аминя», «Три маленькие литургии» и «Ярави»¹; всем им в большей или меньшей степени свойственны ритмические и ладогармонические элементы, присущие музыкальному языку Мессиана этого периода. Везде можно обнаружить своеобразные мотивные инкрустации с характерным примечанием композитора «comme un chant d’oiseau» — «как пение птицы»². Но пение птиц — больших и малых, знакомых и мало известных европейцу — пока лишь обрамляет главные музыкальные мысли сочинений. Правда, уже в третьей части «Квартета», исполняемой одним кларнетом, мы слышим «голос птицы», отнюдь не орнаментирующий экспрессивные тематические линии, как в «Литургиях» или «Ярави», — он именно солирует, причем солирует чрезвычайно выразительно: здесь слышится такое одиночество, такое отчаяние и безысходность, какие могли, кажется, исторгнуться лишь из души какого-нибудь нашего далекого предка, вдруг обнаружившего себя отставшим от племени посреди враждебной немоты мира.

И все же это исключительный пример. В большинстве названных сочинений птичьи фиоритуры, голоса «нечеловечьего мира» — не более, чем «контрапунктирующие» штрихи и блики на многоплановой музыкальной картине, говорящей языком людей — сложным, в чем-то совершенно новым, но в эмоциональном смысле исторически «обжитым»³.

_________

Окончание. Начало см.: «Советская музыка» № 1, 1967.

¹ В свою очередь, этим произведениям предшествовали не менее оригинальные: например вокальные поэмы «Pour Mi», органные циклы «L’Ascension», «Les Corps glorieux» и другие.

² Известно, что Мессиан стал записывать голоса пернатых очень давно, задолго до появления своих первых оригинальных произведений; накопленный им материал лег в основу двух тетрадей «Каталогов птиц» (1956 и 1958 годы).

³ Попутно заметим, что эмоциональная атмосфера указанных сочинений (если исключить

Наиболее показателен в этом смысле «Квартет».

Именно в этом сочинении, где также ощущается «птичья атмосфера» (к слову сказать, здесь она использована прелюдийно), где словно бы иллюстративно по отношению к Апокалипсису слышен призыв семи труб¹, возвещающий конец света, где, наконец, ощутимо чисто мессиановское религиозное благолепие, музыка покоряет своей эмоциональной искренностью.

Принципиально важно, в частности, то, что в «Квартете» часто встречается ремарка expressif или tres expressif. И еще очень важно, каким именно фрагментам предпосланы подобные ремарки. Это почти всегда протяженные и выразительные мелодические линии, то полные задумчивой печали, как в упомянутом соло кларнета из третьей части, то отличающиеся какой-то светящейся нежностью, как в финале. В таких фрагментах все — и мелодия, и гармония, и ритм — служит выявлению оттенков психовыразительности. Опасаясь быть неверно понятым, повторю: эти же явления можно обнаружить в «Литургиях», в «Ярави» и в каких-то эпизодах из «Двадцати взглядов», но наиболее полно музыкальная выразительность, традиционная художественная выразительность музыки проявилась в «Квартете» — самом многообразном произведении Мессиана.

Итак, первое: эмоционально-психологически музыка Мессиана до «Турангалилы» не столь нова для французского музыкального искусства (к этому приходишь, вспоминая «Beatitudes» Франка, некоторые страницы «Святого Себастьяна» Дебюсси и другие сочинения. Правда, найденные у Дебюсси и Франка «аналогичные случаи» выглядят у Мессиана как бы под сильным увеличением); второе: пение птиц, употребляемое в сочинениях этого круга, не более, как тонкий звуковой декорум, созвучный спутник человеческого слова, мысли, настроения (см. «Тему любви»)².

Но заглянем в партитуры последнего периода — после «Турангалилы»³. Перед нами «Пробуждение птиц» (1953), «Экзотические птицы» (1955 ) «Семь Хайкай» (1963), «Цвета небесного города» (1964).

Что прежде всего бросается в глаза? «Голоса птиц» из спутников чего-то главного превращаются в основных персонажей партитуры, в ее ведущих действующих лиц.

(См. пример № 1 на стр. 112.)

Мессиан, с присущей ему художнической честностью, выписывает имена всех птиц, пение которых имитируют, как правило, деревянные духовые. Эта птичья полифония и полиметрия звучит со всей своей «натуральной» экспрессией. Перенося на партитурный лист гомон японских лесов (попутно отметим, что «Sept Haikai — оригинальное название сочинения — посвящено нескольким лицам и... «всем птицам Японии»), Мессиан превращает бывший «декорум» во всемогущего властителя своей звучащей материи.

Но это еще не все. В пятой части «Хайкай» (названной «Miyajima et le Torii dans la Mer» — «Миядзима и тории в море») композитор пишет над партиями трубы и тромбона: «rouge, lilas et роurpre violace» («красный, сиреневый и багряно-фиолетовый»); у скрипок мы находим: «gris et оr» («серый и золотистый»), «orange» (оранжевый); у рояля — «bleu» (голубой) и т. д.

Если мы вспомним такое оркестровое сочинение Мессиана, как «Хронохромия» (1960)⁴, то станет ясна линия преемственности в том, что Мессиан называет художественной реализацией «очарования невозможностей» (в этом он видит себя продолжателем дела Дебюсси). Итак, в пятой части Мессиан стремится дать звуковой эквивалент переменчивых ритмоцветовых колебаний морской поверхности. Видимо, в соответствии с «вечным» морем, «вечными» птицами, то есть тем, что не поддается ощутимой исторической эволюции, что не знает развития, Мессиан в четвертой части воспроизводит архаическую японскую «Гагаку», где солирует «забытая» мелодия (труба) на фоне полнейшей «безвременности» всего остального. Характер этой музыки, — пишет Мессиан, — «жреческий», неподвижный, одновременно и религиозный, и щемяще тоскливый».

Откроем теперь «Couleurs de la cite celeste» («Цвета небесного города»). Здесь бесконечные указания над тем или иным оборотом или аккордом — птица такая-то, цвет... желтого топаза, кристалла, фиолетового аметиста, но больше всего — silence, silence... тишина, паузы: немое восхищение своим внутренним видением.

(См. пример № 2 на стр. 112.)

Вдруг — Аллилуя, совмещенное в fortissimo с индийской Рагавардханой, и опять — silence...

Здесь и индийское начало (по-видимому, в его

_________

«Квартет») во многом сходна. И главное: какое бы состояние ни характеризовал тот или иной фрагмент музыки — мечтательность или томление, веселье или задумчивость, — каждое из этих состояний несет на себе отпечаток своеобразной восторженности. Но об этом подробнее позже.
¹Напомним, что писал о замысле «Квартета» Мессиан: «Задуманный и написанный в плену... Квартет был навеян этой апокалиптической обстановкой».

²В первой части статьи. «Советская музыка» № 1, 1967.

³Я не останавливаюсь на сочинениях недолгого «серийного» периода Мессиана, интересных лишь в области дальнейших ритмических разработок и поисков новой фортепианной «материи». Опустим также «Каталоги птиц», которые можно принять за попытку художественной «инвентаризации» голосов природы.

⁴Буквально — «Окрашивание времени».

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

К проблемам зарубежной музыки

Г. Хаймовский

ЗНАКОМЯСЬ С ПАРТИТУРОЙ «ТУРАНГАЛИЛЫ»

Содержание