Выпуск № 3 (340) | 1967 - страница 56

ритмическом аспекте), и крики птиц, и религиозный экстаз — все это в звукоцвете; действительно — «организованное блуждание ума, мечта...» Словом, выразительная иллюстрация того, что понимает Мессиан под музыкальным сюрреализмом (вспомним соответствующее место его интервью)¹.

Но как же это звучит?²

Вслушаемся в более раннее сочинение «Экзотические птицы», созданное на натуральном материале птичьего пения (слово «пение» применено здесь, разумеется, условно).

Во-первых, жанр его — концертный дивертисмент. Исполнители — духовые, percussion и фортепиано.

Если представить себе старинный гобелен с неведомыми птицами на фоне невиданных растений, на котором вдруг произошло движение и все видимое разом заговорило, защебетало, защелкало, затараторило, заухало, то это будет первым впечатлением от музыки. Собственно, мы ощутим тот самый «удар впечатлений» (Мессиан в интервью прямо говорит: «шок!»), который «готовит природа» цивилизованному горожанину: звуковая фантасмагория, вакханалия красочности.

Но как это четко организовано! Сколько здесь выдумки, ярчайших ритмо-тембральных находок!

Великолепна форма, виртуозно композиционное мастерство (лепка мелодии из звуковой мозаики)! Но главное — это «неслыханно»! И поэтому действует. Кого-то, может быть, раздражит, но не более, чем... сноп солнечного света в минуты плохого настроения.

Совершенно новый мир звуковой вещности. «В темные часы, — говорит Мессиан, — когда мне особенно ясно представлялась собственная никчемность, когда все музыкальные языки — классические, экзотические, античные, современные и ультрасовременные — казались мне беспомощными, я вспомнил истинное лицо музыки, забытое в лесах, полях, горах, в море, в песне птиц. Именно в этом заключается для меня музыка, музыка непринужденная, анонимная, созданная для удовольствия (разрядка моя. — Г. Х.), созданная для того, чтобы встречать восходящее солнце, чтобы очаровывать возлюбленную, развеивать усталость, прощаясь с отрезком жизни в момент, когда кончается день и наступает вечер»³.

Насколько перекликаются эти идеи Мессиана с многочисленными высказываниями Дебюсси на ту же тему! Пожалуй, у последнего это выражено более категорично: «Видеть восходящий день полезнее, чем слушать «Пасторальную симфонию», — говорил создатель «Иберии», с ее «Утром праздничного дня», встающим навстречу солнцу. (Впрочем, и создатель финала «Авроры» понимал и умел это по-своему не хуже.) Дебюсси говорил: «Только музыканты обладают преимуществом улавливать всю поэзию ночи и дня в бесконечно вибрирующем ритме». Как бы продолжая мысль своего предтечи, Мессиан вторит: «Единственная вещь важна для меня: выразить повсюду звучащие длительности и резонансы, спасти эту неслышимую музыку, которая царит над очевидно реальной»⁴.

Аналогии между творчеством Дебюсси и Мессиана, при всем отличии их темпераментов, художественных склонностей и многих профессиональных приемов, говорят о том, что именно пантеистическая струна дает близкий им обоим тон, «цвет» творчества.

И, однако, между ними разница принципиальная.

При всем своем бунтарстве Дебюсси творил на основе собственно музыкального материала, того, что испокон веков создается в разных формах композиторами всех стран. Этот материал «искусствен», как и само искусство.

Свои последние сочинения Мессиан создает в значительной мере на «натуральном» материале, обрабатывая его лишь в той мере, какая нужна, чтобы естественное влилось в искусственные формы.

Дебюсси лишь одним воображением творил свои ритмо-колористические композиции. Мессиан подчас находит их «в готовом виде» в природе. И, конечно, «натуральность» материала рождает известного рода натуральную экспрессию. Без сомнения, любые зовы, крики, воркования птиц (как и всего живого вообще) по-своему эмоциональны. И, разумеется, именно эмоциональная сторона, скажем, птичьей речи воздействует на окружающих, в том числе и на человека...

Дело лишь в том, можно или нет на основе этого материала создавать произведения многопланового идейно-художественного содержания, широкую палитру настроений. Мне ка-

_________

¹Об этом еще будет сказано дальше.

²Попутно заметим, что не все поздние сочинения Мессиана записаны на пластинки. Это очень затрудняет работу исследователя. Ведь симфоническая музыка французского мастера, как никакая иная, теряет почти все, прозвучав на рояле вне своей тембральной атмосферы. Она так же мгновенно гаснет «в руках», как радужная чешуя какого-нибудь морского конька, вытащенного из воды...

Особенно это справедливо по отношению к поздним опусам Мессиана.

³In Le guide du cencert, 3 avril 1959. Цит. по книге: Andre Hоdeir. La Musique depuis Debussy. Paris, 1961.

⁴ Bernard Gavоty. Qui — etes-vous, Olivier Messiaen (J. M. F. 6 avril, 1961).

жется, на этот вопрос надо ответить отрицательно. И не только потому, что Мессиан — художник небывало одноплановой оптимистической настроенности. Думается, он в большой мере «пленник материала».

Мы уже знаем, что Мессиан несколько обрабатывает «натуру», однако сохраняет язык птиц и его эмоциональный строй; но в том-то и дело, что при всей потенциальной силе воздействия на людей язык этот остается «птичьим языком». До какой-то границы воздействует, но не далее... Ведь птицы не мыслят, не обобщают, не знают человеческих переживаний, разочарований, тонких ассоциаций — словом, всего того, что «переваривает» интеллект человека. Если бы Мессиан, ведомый различными художественными идеями, решился сильно переработать пение птиц, оно бы перестало быть «натурой», стало бы «искусственным» и, по-видимому, в принципе не отличалось бы от специфически музыкального материала.

Может быть, музыка композитора утратила бы тогда определенную долю свежести и аромата, лишилась бы силы «шока». Но весьма вероятно, что как искусство она стала бы сложнее, разнообразнее, внутренне напряженнее.

Однако, говоря о «птицах» у Мессиана, мы, кажется, так изобразили дело, словно в его произведениях совсем не запечатлелись темперамент и мысль мастера-творца, что они лишь своеобразные создания орнитолога. Ничуть не бывало.

Прежде всего это не «конкретные» опыты, а собственно музыка. Художественная концепция ощущается в каждом сочинении Мессиана, и любое из его творений носит отпечаток именно его артистического темперамента. Но беда в том, что ограниченность материала соответствует узким рамкам идейно-образной сферы самого композитора. Точнее будет сказать так: материал нашел ваятеля. «Тотальный» приход к птицам — естественный итог поисков этого поэта «нездешнего», обладающего мастерством одного из великих представителей эпохи Возрождения.

И вот здесь лежит основной рубеж, разделяющий Мессиана и Дебюсси. Создатель «Пеллеаса» все переживал в жизни (мы это знаем ныне не только по его музыке, но и по его письмам), и все пережитое привнес в творчество. Вероятно, и Мессиану не чуждо «ничто человеческое». Но в музыке своей он отказался от многого. Он действительно создал музыку «для удовольствия». Но, лишенная многих близких человеку «переживательных» аспектов, она — ирония судьбы! — со всем «естественным» материалом звучит, по крайней мере сегодня, куда более искусственно, чем у того же Дебюсси.

И опять парадокс — доставляя эстетическое удовольствие, она не доставляет его в той мере, как чья-нибудь другая, не столь солнечная музыка, зато полная разных переживаний.

Музыка Мессиана последних лет — явление новаторское и по существу и по форме, но она — искусство звукового узора, декоративное, «ковровое» творчество. Краски ее, «звон» ее, ритмы ее — радость. Когда же она печалится — печаль ее абстрактна, она существует словно «от века» и приходит к нам, как бы отраженная космосом.

Маленькая, но немаловажная деталь. В последних партитурах Мессиана нет ремарки «expressif». По-видимому, здесь нечего переживать, здесь нужно вместе с автором лишь восхищаться. Добавлю, что «концепция восторженности», о чем я уже упоминал, характерная для раннего Мессиана, здесь приобретает особый акцент. В произведениях, о которых идет речь, словно видишь человека, впервые попавшего в тропический лес; он стоит в немом благоговении от окружающей его расточительности вселенной, отмечая все новые и новые богатства природы. Он видит россыпи звезд на небе, бархатную негу трав, плоды, свисающие над головой, он слышит голоса этого доброго, сказочно доброго мира и, не умея, как некогда его далекие предки, понять, обобщить обретенное, связать его со всем прошлым социальным опытом, восклицает в восторге: господи, как хорошо!

Партитура «Цветов небесного города» — некая иллюстрация к этой мысли.

Да, Мессиан принципиально отличен не только от Дебюсси, но и от самого близкого по «первым шагам» в искусстве своего товарища Андре Жоливе. Эстетика последнего также достаточно противоречива, художественный результат его также обязан прежде всего экспериментированию, а главное — он также ищет вдохновения в далеком или иноземном. Но Жоливе словно пожираем чувствами, его «лихорадит» колдовской жар, он не цепенеет в немом восхищении; он действует и пытается обращать в свою веру. Кстати, о характере религиозности в сочинениях Жоливе и Мессиана: достаточно представить себе «Литургическую сюиту» первого с его финальным «Аллилуя», чтобы понять, какая пропасть разделяет этих двух художников...

Теперь еще одна параллель Мессиана — Дебюсси; она более сложная. Оставшись творчески чуждым тонкому психологизму Дебюсси, Мессиан, однако, не только в чисто профессиональном, но и в эстетическом плане пошел за создателем «Фейерверка». Возможно, Дебюсси, так ценивший лаконизм и меру, не выдержал бы длиннот «Сада сна любви». Но вряд ли он стал бы возражать против утверждения, что Мессиан оригинально, по-своему развил его идею, выраженную так: «Музыка должна выходить из небытия и иногда исчезать в нем. Надо, чтобы она все

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание