Выпуск № 3 (340) | 1967 - страница 17

все же, думается, пора уже опомниться, серьезно задуматься, осознать и то, что любому, даже самому прекрасному искусству присущи свои проблемы и противоречия, свои трудности, свои сильные и слабые стороны. Вот тут-то и дело за вдумчивым и серьезным анализом, взвешивающим все pro и contra, занятого в первую очередь не тем, чтобы восторгаться или негодовать, но тем, чтобы искать истину.

В еще большей мере, мне кажется, это относится к нашей повседневной творческой практике, к оценке музыки множества наших, в том числе молодых, композиторов, чьи сочинения необязательно дотошно описывать, воздавать им хвалу или предавать их анафеме, но в чьих художнических судьбах необходимо спокойно разобраться...

В связи со всем сказанным — одно частное замечание. Принято считать признаком критического темперамента способность видеть недостатки сочинения и даже вообще что-то ругать. Не случайно само слово критиковать нередко означает к чему-то проявить отрицательное отношение. Я хочу подчеркнуть, что главной, основной, решающей задачей критики является утверждение. Вспомним крылатые выражения: «Старик Державин нас заметил» или «Шапки долой, господа, перед нами гений». (Правда, оба эти выражения принадлежат не искусствоведам, а художникам, но это только подтверждает их компетентность.) Мастерство критика и проявляется в умении распознавать новое, почувствовать веяние таланта в еще малоизвестном, помочь утвердиться достойному. Напротив, бездарность критика сказывается в его неумении распознавать свежее, перспективное, увидеть в первых шагах молодого автора большую будущность. Критика — абсолютный слух на будущее, по словам выдающегося русского поэта нашего времени. Но как этот «слух» довести до читателя?

Здесь и начинаются терзания автора статьи. Многим кажется, что нет ничего более легкого, как хвалить понравившееся сочинение. Это глубочайшее заблуждение. С научной точки зрения обосновать позитивное суждение столь же сложно, как и отрицательное. Все дело в том, что чисто психологически похвала воспринимается иначе, чем порицание. При чтении хвалебных отзывов, как бы они ни были поверхностны, «чувство правды» читателя, особенно автора разбираемого сочинения, притупляется. Похвала приятна сама по себе; порой даже не хочется проверить, прав ли музыковед, превознося новый опус. Порицание вызывает совсем иную реакцию: ему не доверяют, стремятся опровергнуть, ищут предвзятости. «Голословно, необоснованно, огульное охаивание, очернительство» — как часто такие возгласы сопровождают критическую статью, автор которой осмелился открыто сказать, что и почему ему в музыке не понравилось¹. Но никому не придет в голову, что противоположное, позитивное мнение столь же голословно и необоснованно. И получается: хвалить можно вовсю, сколько угодно, не утруждая себя никакими доказательствами; порицать же следует только снабжая свои суждения детализированной аргументацией. Имея дело с музыкой, это последнее условие особенно трудно соблюдать, ибо в нашем искусстве почти каждое такое суждение ваш реальный или воображаемый оппонент может оспорить.

Вы говорите, что сочинение растянуто, многословно. Позвольте, возражает оппонент, это не его недостаток, а свойство, проявляющееся в особой медлительности, неторопливости развития. Вы видите в сочинении пестроту и эклектику; он же, напротив, — богатство материала, органический сплав многообразных истоков. В сущности, подобные «пары суждений» практически неисчерпаемы. Скажем, такой аргумент, как «не недостаток, а свойство» — этот «дежурный» тезис антикритики, признаюсь, кажется мне почти непреодолимым. Так и вспоминается классическое изречение: что есть истина? Или его вариант в применении к нашей проблематике: могут ли существовать в музыке бесспорные недостатки?

Оговорюсь, что не составляет большого труда показать недостатки заведомо примитивного, профессионально недоброкачественного. Настоящим же бедствием (не только для критики, но и для музыки вообще), на мой взгляд, являются «правильные», гладко звучащие сочинения, написанные технически грамотно и даже свидетельствующие о незаурядном композиторском ремесле. В них есть вроде все: тематизм, развитие, нарастание и спады динамики, разработанная фактура. Чего же нет? Свежих мыслей, индивидуальности, своего взгляда на мир. Пусть так, но попробуйте доказать, когда буквально не за что «уцепиться»! Да еще когда такое сочинение преподносится в прекрасном исполнении! И все-таки сделать это необходимо, так как роль композитора отнюдь не сводится к созданию полуфабрикатов для выдающихся исполнителей, и неудачная музыка в самом идеальном исполнении объективно не станет хорошей...

Есть и другой круг проблем, которые также, думается, смело можно назвать объективными трудностями развития музыкальной критики.

_________

¹ Мне приходилось даже слышать, как иные композиторы с трибуны расхваливали собственные сочинения, обрушиваясь на критиков, высказавших свои сомнения в самой корректной форме.

Всем людям свойственно мечтать, и музыковеды не составляют здесь особого исключения. Вот и мне рисуется некая утопия. Мне грезится, что, помимо нашего единственного в Советском Союзе специального журнала, существует еще и... другой, издаваемый, например, в Ленинграде. Затем мне представляется, что во всех центральных газетах имеется должность штатного музыкального рецензента, который регулярно (допустим, в воскресном номере) освещает на вверенных ему страницах концерты, оперные премьеры и т. д. И наконец, — это, видимо, самое невероятное — редакторы наших многочисленных «толстых» литературно-художественных журналов вдруг вспомнили, что существует на свете такое древнее, но неизменно прекрасное искусство, как музыка, и решили (пусть изредка) пожертвовать несколько колонок текста его проблемам.

Предчувствую, что возмущенный читатель готов резко оборвать автора данных заметок (какие беспочвенные мечтания!). Да, дорогой читатель, это утопия, это тот идеал, к которому мы придем (если придем когда-либо) трудным путем упорной борьбы. Но в том-то и заключается парадокс, что подобный идеал в исторически не столь отдаленное время уже был достигнут. Почему-то в 20-е годы, в тяжелейшее время становления советского общественного и государственного строя, когда людям как будто было не до музыки, описанная выше идиллия существовала. Часто слышишь: критика измельчала, нет Асафьева, Шавердяна и т. д. Все это верно, но чтобы появились деятели подобного масштаба, нужна почва, нужны соответствующие условия.

Когда я беру в руки очередной номер какого-либо литературного журнала, то, честное слово, мне становится завидно. Не думаю, что проблемы литературного творчества менее сложны, чем проблемы нашего искусства, но почему-то в литературных изданиях систематически находится место для разных критических выступлений, острой полемики. А у нас? Много ли у нас можно прочесть или услышать разных мнений об одном и том же сочинении? Редакция газеты или журнала публикует то, что она считает соответствующим истине (и это естественно), но о других точках зрения, как правило, хранит полное молчание.

А почему? Скажите, пожалуйста, что случится, если появятся трезвые статьи, содержащие всесторонний анализ музыки некоторых композиторов, оказавшихся в последнее время по существу вне критики? Похоже, что сложилась новая «творческая обойма», как бы изначально застрахованная от мало-мальски серьезных критических замечаний. Трудно это понять.

Собственно говоря, какой ущерб будет причинен любому высокому положению и прежним заслугам людей, если безоговорочно хвалебные отзывы в их адрес будут дополнены и более сдержанной оценкой, подкрепленной, разумеется, достаточно убедительной мотивировкой? И самим им наверное, просто интереснее станет жить и работать, если они будут слышать о себе разные мнения.

Да, у многих музыковедов — это дико звучит, но это так! — нет интереса к новой музыке, нет потребности писать о ней. А откуда ему взяться, этому интересу? Ведь решение выступить критически сопряжено (не будем Дон Кихотами) все-таки с известным риском. Люди же такой extra-мирной профессии, как наша, рисковать не любят. Да и во имя чего идти на риск (здесь речь уже о трудностях, так сказать, субъективных)?

Иногда даже кажется, что нет ничего более бесперспективного и, извините за резкость, жалкого, чем судьба музыковеда, желающего посвятить себя критической деятельности. Он не пользуется уважением со стороны других представителей музыкальной общественности, в том числе и музыковедов («Кто это такой?» — «Да тот, вы знаете, пишет критические статейки в «Советской музыке» — серьезных работ от него не жди»). Стоит ему неодобрительно отозваться о сочинении какого-либо деятеля, как вдруг этот деятель при встрече смотрит на него так, будто перед ним пустое пространство.

Зачем все это нужно, зачем портить себе нервы, не лучше ли вместо критической статьи написать исследование, например, о структуре инвенций Баха? Солидно, добропорядочно, спокойно, никаких обид и оскорбленных самолюбий. Читать, правда, будут немногие — большинство прочтет только заголовок, — но зато проникнутся чувством уважения к серьезному автору. За учеными статьями — брошюра из цикла «В помощь преподавателю музыки» (что-нибудь, вроде «К вопросу о методике преподавания курса гармонии в музыкальных училищах»). Затем кандидатская работа и т. д. и т. п. Стоит ли осуждать молодых людей, которых манят реальные «земные» блага вместо сомнительной известности автора критических опусов?

И вот результатом такого «исторически сложившегося» отношения к критической деятельности и становится измельчание ее профессионального уровня, скука, иссушающая казенщина, а главное — штампы, штампы, штампы! Их сила велика, более того, она неодолима. Перечитывая статьи (в том числе и свои собственные!), непременно найдешь фразы, вроде: «В своем произведении автор правдиво и искренне отобразил...», «Привлекает выразительность и яркая образность языка...» и прочие сорные цветы ведомственно

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание