Выпуск № 3 (340) | 1967 - страница 38

цертах в пользу этих землячеств как пианисткa и аккомпаниатор. Однажды один из моих друзей, студент-калужанин Дмитрий Дмитриевич Гончаров, страстный любитель музыки, пригласил меня принять участие в концерте калужского землячества. В земляческих концертах артисты выступали бесплатно (а среди них были такие знаменитости, как Собинов и Хохлов, которым я также часто аккомпанировала). Приглашение Гончарова я приняла с удовольствием. Это было весной в начале девятисотых годов.

После концерта, который прошел с большим успехом, Дмитрий Дмитриевич от имени всей своей семьи предложил мне поехать отдохнуть к ним в имение «Полотняный завод».

Думала ли я, какая яркая, интересная встреча ждет меня впереди? Дмитрий Дмитриевич рассказал мне дорогой, что у них в «Полотняном заводе» уже около двух лет гостит его товарищ, замечательно интересный человек, высланный в Калугу по политическим делам, который спасается от назойливого надзора московской полиции в его огромном доме, недоступном мелким чинам охранки.

К ужину собралась вся большая семья Гончаровых. И вот тут-то я познакомилась с Анатолием Васильевичем Луначарским. Он действительно оказался необыкновенно привлекательным человеком, интересным собеседником, сумевшим с первой же встречи завладеть моим вниманием, вызвать искреннюю симпатию к себе.

Утром я уехала в Москву на занятия, увозя с собою любезное приглашение радушных хозяев провести у них ближайшее лето. Это предложение меня весьма устраивало: в прекрасном большом зале с хорошим роялем я имела бы возможность заниматься сама и аккомпанировать Дмитрию Дмитриевичу и его жене, Вере Константиновне, превосходной певице. Сам же Дмитрий Дмитриевич обладал небольшим, но приятным голосом. Кроме того, возможность пожить в доме, издавна принадлежащем семье Гончаровых, в доме, в котором бывал Пушкин, казалась столь заманчивой, что я не могла отказаться от этого предложения.

Я приехала к Гончаровым в начале лета. Счастливое это было лето! Проводя много времени с Анатолием Васильевичем, я очень сдружилась с ним. Человек глубоких и широких взглядов, тонкий ценитель музыки, остроумный и веселый собеседник, отличный декламатор, Анатолий Васильевич не мог не привлекать к себе людей. В хорошую погоду мы много катались на лодке, Анатолий Васильевич любил, стоя в ней, читать нам наизусть целые главы из поэм Пушкина и Лермонтова, а также свои стихи.

Мы не уставали восхищаться выразительностью его декламации, его поразительной памятью, которой, казалось, не было границ. Читать стихи Анатолий Васильевич мог в течение нескольких часов подряд, и — удивительно — мы никогда не ощущали ни утомления, ни скуки. Вечера наши были посвящены музыке. Чета Гончаровых пела, я им аккомпанировала и играла Шопена, а Анатолий Васильевич становился нашим самым внимательным слушателем.

Так пробежало время, и счастливому лету пришел конец. Душа общества — Анатолий Васильевич уехал за границу. Больше я не встречала его у Гончаровых и потеряла с ним связь, казалось бы, навсегда.

Шли годы. В 1895 году мы, сестры Гнесины, открыли свое музыкальное училище и с головой погрузились в педагогическую и административную деятельность. Для пианистических выступлений у меня уже не оставалось времени. Наше училище росло, из года в год приобретало все большую известность.

После Октябрьской революции, в начале 1919 года, мы передали наше музыкальное училище вместе с накопившимся инвентарем государству. Я была назначена заведующей училищем и школой. Еще в 1918 году, когда Советское правительство переехало в Москву

и началась деятельная работа Совнаркома по перестройке всего народного образования, при Наркомпросе был организован Отдел музыкального образования. Я и моя старшая сестра, Евгения Фабиановна, были привлечены к работе в Наркомпросе и в МУЗО. В этом же году образовался первый профсоюз Всерабис. Кроме того, педагоги-музыканты объединились в один общий местком, и я долгое время была заместительницей председателя. Мне приходилось постоянно сталкиваться с тяжелым бытовым положением моих коллег. К заведующему МУЗО, человеку довольно равнодушному, как мне казалось, я много раз обращалась с просьбой улучшить сколько возможно бытовые условия хотя бы московским педагогам, но ничего добиться не могла. Тогда я решилась поехать в Кремль, к Анатолию Васильевичу Луначарскому, в то время уже наркому просвещения. Правда, у меня не было уверенности в том, что он меня помнит: уж очень много времени мы не виделись.

Я просила секретаря доложить о себе. Каково же было мое изумление и радость, когда, открыв дверь кабинета, я увидела Анатолия Васильевича: с распростертыми руками он быстро шел мне навстречу, говоря:
«Неужели та самая Елена Фабиановна! Голубушка, что же Вы раньше не приходили? Ведь нуждаетесь, наверное?»
«Да, это я, дорогой Анатолий Васильевич, но я пришла к Вам не ради себя», — и я рассказала ему о тяжелом положении музыкантов-педагогов и о том, что они лишены рабочих хлебных карточек, хотя другие работники искусств таковые уже получают, и о многих других наших огорчениях и трудностях. Анатолий Васильевич обещал на следующий же день заняться этим вопросом и заверил, что разрешен он будет положительно, а мне предложил, не теряя времени, немедленно отправиться к заведующему МУЗО и вместе с ним заняться технической стороной дела. На всякий случай он дал мне записку в МУЗО, которая, конечно, произвела сильное впечатление. Ровно через два дня все московские педагоги-музыканты получили рабочие карточки. Во время посещения Анатолия Васильевича я рассказала ему, как выросли за эти годы наши училище и школа, как много способных и даже талантливых детей учатся в их стенах и как большинство из них сильно нуждается. Анатолий Васильевич обещал немного помочь, учитывая тяжелое время, и просил меня извещать его о наших музыкальных вечерах, особенно, когда будут играть наиболее способные дети. И, действительно, Анатолий Васильевич сдержал свое обещание: он довольно часто посещал нашу школу и всемерно оказывал ей помощь, причем все это делал как-то просто, без холодных формальностей. Вот одна из его коротеньких записок: «Дорогая Елена Фабиановна! Мне удалось достать два академических пайка. Разделите их по своему усмотрению между вашими нуждающимися мальчиками» (А. Луначарский).

О том, с каким интересом и уважением относился Луначарский к нашему училищу и школе, можно судить по его служебной записке в Главтоп в связи с моей просьбой относительно снабжения этих учебных заведений дровами.

«Дорогой товарищ! Очень прошу оказать мне поддержку в небольшом деле, которое изложено в прилагаемой при сем записке заведующей 2-й Московской государственной показательной музыкальной школы Е. Гнесиной. Со своей стороны обращаю Ваше внимание на то, что это совершенно исключительная школа. Я знаю лишь очень немного учебных заведений, считая все типы школ в Москве, которые доставляли бы мне столько радости своей деятельностью и добросовестностью и необычайно плодотворной работой. Музыкальный отдел и Наркомпрос гордятся этой своей школой и им было бы очень больно, если вследствие холода пришлось бы закрыть эту школу... Прошу Вас уважить вне всякой очереди, в виде исключения, просьбу этой исключительной школы» (нарком просвещения А. Луначарский, 29 августа 1921 г. № 6059, Москва, Остоженка, 53).

Вот так быстро, легко и душевно откликался Анатолий Васильевич на нужды музыкантов, особенно, когда вопрос шел о детях, которых он очень любил. Каждая встреча с таким человеком, каждое, даже незначительное, соприкосновение с ним глубоко запечатлевалось в душе, одаривало какой-то светлой радостью. Таково было огромное обаяние этого большого Человека с большой буквы.

На стене в моем кабинете висит его фото с дарственной надписью: «Елене Фабиановне Гнесиной в знак нашей долголетней дружбы» — А. Луначарский. Этот дорогой дар я бережно храню как лучшее воспоминание о ярком человеке, с которым мне посчастливилось соприкоснуться.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание