Выпуск № 3 (340) | 1967 - страница 34

доказать, что перспектива — за более дробной четвертитоновой звуковой шкалой. Он обращался к народной песне и находил в ней подтверждение своей теории. Надо признать, что некоторые песни, отдельные обороты в них звучали на фисгармониях очень выразительно. Однако вся его концепция в целом вызывала у нас тогда настороженное отношение. Время и весь ход развития советской музыки (в том числе и в восточных братских республиках) не подтвердили прогнозов Арсения Михайловича. Но этот эксперимент не был совсем беспочвенным. В наши дни некоторые западные и восточные теоретики тоже делают попытки проложить четвертитоновый путь в музыке. Однако легко доказать приоритет Авраамова в открытии этого пути, так и оставшегося непроторенным.

Интересно проходили занятия по истории музыки, которые вел С. Бартенев. Он, в частности, постоянно проводил параллели между музыкой и другими видами искусств. Это было для нас новым, значительно расширяло наши представления о выразительных возможностях музыкального искусства.

Много времени отводилось ритмической гимнастике, на уроках которой (их вела, если память мне не изменяет, Н. Александрова) мы передавали в движениях сложные музыкальные композиции. Занятия эти нам очень нравились. Вообще в те годы ритмическая гимнастика пользовалась огромной популярностью (ее демонстрировали даже в открытых концертах), ей придавали большое значение в гармоническом развитии человеческой личности.

Из концертов, которые мы посещали (в саду Эрмитаж), запомнилась симфоническая программа из произведений Рахманинова под управлением С. Кусевицкого. Слышал я Кусевицкого и как солиста-контрабасиста. Инструмент у него пел, словно человеческий голос. Дирижировал же Кусевицкий, как мне показалось, несколько суетливо. Однажды посчастливилось попасть на «Севильского цирюльника» с участием Ф. Шаляпина. Впечатление неизгладимое и от голоса, и от игры. Арию о клевете Шаляпин исполнял с зонтиком в руках. В какой-то момент артист присел и накрылся им, потом постепенно поднимался во весь свой рост, вытягивался выше, выше — казалось, что он дорастет до потолка или улетит, повиснув на зонтике. А голос звучал мощно, сочно: «Клевета все потрясает».

С курсами связано событие, навсегда ярко запечатлевшееся в памяти. Как-то на занятиях нам было объявлено, что в одном из залов Дома съездов Наркомпроса, где проходил Первый всероссийский съезд работников просвещения и социалистической культуры, должен выступать В. И. Ленин. Конечно, мы все повскакали с мест и умчались в этот зал, в котором помещалось примерно около 300 человек.

Ленин вошел и сразу направился на трибуну. Вспыхнули овации. Настроение у всех нас было радостное, возбужденное. Мы долго аплодировали ему стоя. Владимир Ильич в это время рассматривал аудиторию с трибуны, как бы изучал нас. Потом он поднял руку, требуя внимания. Наступила тишина. До сих пор, закрыв глаза, я ясно вижу В. И. Ленина, слышу его голос...

Говорил Владимир Ильич очень убежденно, выразительно и вместе с тем просто, как человек, ведущий откровенную беседу с товарищами. Он раскрыл перед нами смысл происходившей тогда борьбы в рядах учительства¹. Владимир Ильич доказывал, что реакционные силы обречены на банкротство, что побеждает новое, прогрессивное, что у советского учительства нет особых интересов, чуждых интересам рабоче-крестьянского правительства, которое видит в учителе своего помощника, несущего в массы знания, передовые идеи.

Затем Владимир Ильич рассказал нам о росте революционных настроений на Западе, говорил о солидарности мирового пролетариата, о грядущем освобождении человечества от ига капитализма².

Окончив речь, он тут же уехал. Его ждали другие неотложные дела. Мы сердечно проводили его.

Но вот миновали два месяца учебы на курсах. Я получил назначение музыкальным инструктором в Лихвинский уездный отдел народного образования.

Лихвин Калужской губернии в прошлом — один из тех ничем не примечательных захо-

_________

¹Учительство тех лет по своим общественным устремлениям не было однородным. Еще были сильны в его среде эсэровские настроения. Особенно заметно они сказались в руководстве Всероссийского учительского союза (ВУСа), которое противилось проведению реформы в советской школе. Однако значительная часть учителей, главным образом молодежь, поддерживала все начинания новой власти. Раскол стал еще более явным после организации Союза учителей интернационалистов, которые противопоставили себя ВУСу, встретив в свою очередь с его стороны враждебное отношение.

²В. И. Ленин. Собр. соч. Изд. 5, т. 39, стр. 131–138.

лустных уездных городков, каких много было на Руси. Пригорюнившиеся домики, деревянные покосившиеся заборы, сады. Мощенная булыжником с выбоинами центральная улица вела к соборной площади — месту воскресных базаров.

Лихвин был расположен в стороне от бойких людных трактов. От Тулы к нему тянулась допотопная узкоколейка, но и она не доходила до города, обрывалась где-то за рекой. С этой железной дорогой связаны забавные воспоминания. Маломощный паровозик-кукушка еле тащил четыре–пять маленьких вагончиков. В пути поезд мог неожиданно остановиться среди поля или леса. И это никого не удивляло. «На взволок не берет. Набирает пары», — замечал кто-нибудь из пассажиров. А иной раз приходилось всем покидать вагоны и ждать, пока «кукушка» втащит пустой состав на подъем. Все знали ее «характер», и никто на нее не роптал.

Медленно, однообразно текла жизнь в Лихвине. Один день был похож на другой, как близнецы. Революция и здесь, подобно буре, всколыхнула застойную атмосферу, разбудила дремавшие в народе силы. Лихвин 1919–1920 годов переживал тот же общественный подъем, что и вся страна. В Народном доме (помещение, видимо, переоборудованное наспех из каких-то складов) часто проходили всевозможные митинги и собрания, раздавались горячие призывные речи. Один из ораторов (помню его фамилию — Щулев) начинал свои выступления почему-то в стиле возвышенных од Сумарокова или Державина: «О ты, несметная армия мирового победоносного пролетариата» или «О ты, корчащаяся в предсмертных судорогах гидра контрреволюции» и т. п. Но никому тогда не казалось это смешным. Оратору верили, он, в общем-то, говорил дельные вещи.

Мы, представители молодой сельской интеллигенции, жадно ловили речи городских докладчиков, первых лихвинских большевиков. Волнующее впечатление оставлял «Интернационал», которым обязательно начинались и заканчивались митинги. Сперва его пела только небольшая группа местных партийцев. Остальные внимательно слушали и постепенно стали подтягивать, с каждым разом увереннее и громче. Скоро звуки пролетарского гимна уже мощно неслись над площадью.

В Народном доме силами артистов-любителей ставились драматические спектакли, давались концерты. Внезапно обнаружилось, что в Лихвине много способных людей, обладающих, в частности, незаурядными вокальными данными. Мне довольно быстро удалось создать смешанный хор. Организовалась и очень сильная группа солистов. Причем в состав ее вошли несколько ответственных работников уезда во главе с председателем Уисполкома (фамилию его я, к сожалению, не помню).

Хор исполнял народные и революционные песни. А вот солистам революционного репертуара явно не хватало. Этот пробел восполняла... классика, обретавшая в новой обстановке злободневный, актуальный смысл. Достаточно было, чтобы текст содержал гражданские демократические мотивы, а в музыке слышались призывные, жизнеутверждающие интонации. «Сижу за решеткой в темнице сырой», «Перед воеводой молча он стоит», «Звонче жаворонка пенье», «Нас венчали не в церкви», «Жить, будем жить» — подобные образцы романсовой лирики воспринимались восторженно.

Помню, как уже упомянутый мною председатель Уисполкома зычным голосом пел «Эпиталаму» А. Рубинштейна. Мелькали незнакомые большинству аудитории имена мифических персонажей, да и вообще текст звучал подчас невнятно. Но приподнятая, торжественная музыка вызывала горячие аплодисменты.

Впрочем, так было не только в Лихвине, но и повсюду. Скрябина, например, в те годы воспринимали иначе, чем потом. Имя его крупными буквами было написано на каменной стене по Гоголевскому бульвару в числе «Революционеров в искусстве».

Большим событием, взволновавшим лихвинскую аудиторию, была постановка «Сцены в корчме» (под рояль, конечно) из «Бориса Годунова», в которой я исполнял роль Гришки Отрепьева. По всей вероятности, местные жители тогда впервые познакомились с оперной формой, даже в таком несовершенном виде. Примечательно, что и в этом спектакле участвовали ответственные партийные работники.

Моя прямая обязанность заключалась в организации детского музыкального воспитания в уезде. Мне приходилось ездить по школам, проводить с учителями методические совещания и занятия, разучивать с ними школьные песни (для этой цели я использовал всевозможные учительские собрания, конференции). Помню, в самом Лихвине я обучал учителей ритмической гимнастике, которая и здесь пользовалась успехом.

В музыкальном воспитании детей большую заинтересованность проявляли местные органы власти. Была, например, предпринята кампания по снабжению школ музыкальными ин-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание