большим пониманием стиля. Даже самые сложные, «диссонантные» эпизоды звучали логично и естественно. Пожалуй, особенно удалась Вилкомирской лирическая третья часть — Мелодия, исполненная тонко и интонационно чутко. Видимо, сфера лирических образов наиболее близка скрипачке.

Ноктюрн и тарантелла Шимановского, заключавшие программу, и исполненные «на бис» пьесы Бартока, Шимановского и современных польских композиторов Шаловского и Бацевич также способствовали заслуженному успеху талантливой скрипачки.

Парадоксально, но факт: концерт Ванды Вилкомирской собрал далеко не полный зал. Вероятно, виновата плохая реклама и, главное, отсутствие систематического внимания к музыкальной жизни в общей прессе. Право, давно следовало бы всем местным органам печати — в данном случае от «Ленинградской правды» до «Вечернего Ленинграда» — находить место не только для рецензий на прошедшие концерты (и этого ведь не бывает), но и на рассказ о предстоящих наиболее интересных событиях. Необходимо, чтобы и сама филармония заботилась об извещении о предстоящих интересных концертах на страницах газет. Почему руководителям столичных организаций не выступить в прессе с рассказами о том, что они готовят для любителей музыки? Тогда уж, наверное, глубоко уважаемая в профессиональной среде Ванда Вилкомирская имела бы достойную ее таланта большую публику.

ЗА ПУЛЬТОМ ЛУИС ЭРРЕРА

С интересной программой выступил известный мексиканский дирижер Луис Эррера де ла Фуэнте. Под его управлением прозвучали Симфония № 38 ре мажор («Пражская») и Четвертый концерт для скрипки с оркестром ре мажор Моцарта, а также Вторая сюита из балета Мориса Равеля «Дафнис и Хлоя» и никогда не исполнявшаяся у нас симфоническая поэма соотечественника гастролера, выдающегося композитора Сильвестре Ревуэльтаса «Сен-семайя».

Луис Эррера в течение двенадцати лет возглавляет Национальный оркестр Мексики. Он управляет также столичным камерным оркестром и регулярно дирижирует симфоническим оркестром Лимы (Перу). Луис Эррера много гастролирует, и его настоящие выступления в Ленинграде и ряде других городов Советского Союза были частью большого концертного турне по странам Европы и Америки.

Эррера де ла Фуэнте — артист с чрезвычайно ярко выраженным индивидуальным почерком. Его исполнение отмечено горячей эмоциональностью, экспрессией и чисто креольским темпераментом. Чувствуется, что за пультом он — весь в стихии музыки. При этом Эррера нигде не впадает в преувеличенную, аффектированную выразительность; еще более чужда ему нарочитая «классичность», некая, ставшая модной за последние годы среди западных дирижеров, суховатая сдержанность, подчас выдаваемая за «строгий академический стиль» (особенно в интерпретации классиков). Луис Эррера не боится резкого, широкого, властного жеста (он дирижирует наизусть, не «отвлекаясь в партитуру»), но его манеру держаться на эстраде никак не назовешь внешней, рассчитанной на «красивую позу», — то, что И. Стравинский в одном из недавних своих интервью назвал «исполнением исполнения». Напротив, Эррера умеет с первых же тактов установить тот прочный творческий контакт с оркестром, который помогает музыкантам выявить максимум своих возможностей. Кто не знает, как нелегко добиться этого гастролеру, ограниченному, как правило, минимальным числом репетиций, да еще при исполнении не знакомого оркестру сочинения.

Вечер открылся «Пражской симфонией» — произведением, часто исполняемым и хорошо известным у нас в различных интерпретациях. Трактовка мексиканского дирижера, может быть, не заключала в себе принципиально новых черт, но была выдержана, безусловно, в лучших традициях. Особенно впечатляюще прозвучала Первая часть с ее грозным, драматическим, «дон-жуановским» вступлением (Adagio, Allegro) и искрометный Финал (Presto), в блестящей разработке которого Луис Эррера хорошо рассчитанными динамическими контрастами рельефно оттенил всё неисчерпаемое, чисто моцартовское богатство неожиданных тематических превращений и сопоставлений. Специально хочется отметить следующее. Нам нередко доводится слушать в известной степени «стилизованного» Моцарта, как бы реставрированного «под парик XVIII века (в частности, именно так интерпретировал «Пражскую симфонию» другой латиноамериканский дирижер, уругваец Хуан Протасси во время московских гастролей три–четыре сезона назад). Между тем еще Б. Асафьев подчеркивал, что «сила музыки Моцарта заключается в ее способности изменяться, в том, что она всецело спаяна и связана с нашей жизнью, но с ее изменением обновляется и перерождается сама». Именно такого, близкого нам, живого и обновленного Моцарта показал Эррера де ла Фуэнте.

Теми же качествами отличалось в целом и исполнение Четвертого скрипичного концерта, в котором солировал Марк Комиссаров. К лучшим эпизодам его партии следует отнести развернутую, масштабную каденцию-solo в первой части (Allegro). И если, напротив, вторая каденция (в Andante cantabile) показалась не безупречной в плане ровности интонаций, то этот недостаток возместило заключительное Рондо, где солист, дирижер и оркестр в равной степени показали себя с самой лучшей стороны.

Блестяще была исполнена Вторая сюита из «Дафниса и Хлои» Равеля. Луис Эррера сумел чрезвычайно органично объединить следующие друг за другом без перерыва три части сюиты единой непрерывной линией развития с постепенным нарастанием от поэтичнейшего «Рассвета» , с его «шепотом ручейков, образованных стекающей со скал росой» (ремарка Равеля), к ослепительной вакханалии «Общего танца», где все разрастающиеся, как бы круг за кругом, гран-

диозные волны звучности, казалось, захлестывают зал. Здесь дирижер взял темп несколько более замедленный, чем обычно принято по традиции, но зато более близкий к авторскому указанию, и добился исключительного художественного эффекта: ощущение гигантской, всесокрушающей поступи, прорезаемой стремительными зигзагами вихревой пляски, и упругой мерности сдерживающих этот неслыханный натиск строгих и четких оков. Такая трактовка как нельзя лучше иллюстрирует известное высказывание Ролана-Манюэля о финале «Дафниса и Хлои», который, по его словам, «быть может... является вершиной, которой удалось достигнуть французской музыке в выражении величия при соблюдении традиционных для нее эстетических норм,— величия без преувеличения, сохраняя меру и ясность даже в изображении неистовства и беспорядка».

Музыка Равеля, несомненно, близка артистическому складу Луиса Эрреры. Он провел сюиту с редкой увлеченностью, передавшейся и оркестру, и публике, горячо аплодировавшей исполнению.

Естественно, что особый интерес вызвало первое исполнение у нас симфонической поэмы «Сенсемайя» классика мексиканской музыки Сильвестре Ревуэльтаса (1899–1940). Это небольшая — ее продолжительность всего 12–14 минут — оркестровая пьеса, сюжетной основой которой послужило известное стихотворение Николаса Гильена того же названия (sensemaya на языке кубинских негров означает «песнь для заклинания змеи»). Она написана в 1938 году и является образцом зрелого стиля композитора. Ее мелодический стержень — лаконичная попевка пентатонного склада, положенная на исключительно прихотливый ритмический узор, образуемый, помимо основного оркестра, большой группой percusion, куда входят шесть барабанов — от огромного, почти в человеческий рост, до размерами не больше кастрюли, четыре литавры, несколько тарелок, два ксилофона, большой гонг, трещотка «реко-реко», две деревянные палочки типа кубинских «иконес», которыми ударяют друг о друга, и ряд других национальных инструментов.

Звукоритмическая стихия поэмы, построенной от начала до конца на динамическом развитии почти неизменной остинатной попевки, достигает силы, которую невозможно передать словами. Поначалу — это непостижимо виртуозное кружево из нескольких приглушенных ритмических рисунков, контрапунктирующих друг другу:

Змея передвигается без ног;
Змея укрывается в траве;
Идет, укрываясь в траве,
Идет без ног¹.

Пронзительным криком деревянных и медных звучит заклинание:

Ты ударишь ее топором — и умрет:
Бей скорей!

И зловеще-предостерегающе:

Но не бей ногой — ужалит она...

Нельзя не отдать должного и дирижеру, и оркестру. Сыграть столь сложную, а главное, незнакомую и стилистически не привычную пьесу с двух–трех репетиций (то есть почти a livre ouvert) — значит показать себя настоящими мастерами. Хотелось бы, чтобы это интереснейшее произведение осталось в постоянном репертуаре талантливого коллектива.

И очень жаль, что не была исполнена предварительно объявленная в программе «Индейская симфония» другого выдающегося композитора Мексики Карлоса Чавеса. При всей эстетической спорности этого произведения, оно является значительнейшей вехой в современной истории не только мексиканской, но — шире — латиноамериканской музыкальной школы. Поэтому, вне всякого сомнения, она заслуживает того, чтобы советские слушатели познакомились с ним. Будем надеяться, что эта симфония в скором времени прозвучит в наших концертных залах.

П. Пичугин

_________

¹Текст Н. Гильена в переводе О. Савича

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

ЗА ПУЛЬТОМ ЛУИС ЭРРЕРА

П. Пичугин

Содержание