Issue № 3 (352) | 1968 - страница 3

Нет у нас и дискуссий, посвященных этим проблемам. За редким исключением нет специалистов по древнерусской музыке; ни один — учеников не имеет. Можно ли считать такое положение нормальным? Однако это никого, как видно, не тревожит…

Ю. В. Келдыш, вероятно, расскажет о недавнем музыковедческом совещании в Мюнхене. Разве не парадокс, что первая встреча музыковедов, посвященная разработке проблем древнеславянской культуры, произошла там, а не в Советском Союзе?

Дело не только в том, что целые стилистические пласты выпали из поля зрения нашей науки, но и в более серьезном: у нас почти нет интереса к жанру исторического труда. Это касается даже такого периода, как советская музыка. Мы, разумеется, никак не можем отрицать того, что работ, посвященных анализу сочинений Прокофьева и Шостаковича, много, а сейчас, быть может, даже слишком много. Но, как правильно пишет В. Конен, они ограничиваются в основном эстетико-теоретическим анализом; важнейших же исторических работ, крайне необходимых исследований, посвященных отдельным периодам советской музыки, истории жанров, — нет, за исключением очень талантливой, с моей точки зрения, работы Генриха Орлова и еще одной–двух.

История музыки XX века не может быть создана, если не осмыслить всех ее процессов по отдельным периодам развития стилей, сложных взаимоотношений и взаимодействий между советской и современной западной культурой. Это требует настоящего исторического пафоса, воплощенного в жанре работ широкого гуманитарного профиля. Иначе весь «калейдоскоп» стилистики XX века никогда не осознать!

В чем же причина создавшегося положения в исторической науке? В. Д. Конен права, такой вопрос очень непрост, он комплексен. Очевидно, одной из причин был тот факт, что историческая наука в определенные годы была сильно засхематизирована: узкая схема, подчас и узкие нормативы, сужение широкого гуманитарного «фронта». Конечно, это привело к тому, что у студентов — нечего скрывать! — возник какой-то скептицизм в отношении истории музыки.

Есть и другая причина. Это — известное в наше время увлечение техницизмом: в нашей сфере поистине «свирепствует» технологический анализ. Порой у некоторых студентов он даже становится самоцелью.

Как построено (опять-таки я беру то, что мне ближе) воспитание студента-историка, скажем, в Московской консерватории? Для того чтобы привить интерес и вкус к тому, о чем пишет Конен, нельзя, конечно, ограничиваться только хорошими лекциями, семинарами: большое значение, очевидно, имеет и общая атмосфера. Почему, например, в столичной консерватории не организовать специальные классы музицирования, связанные со стилями: скажем, класс музыки барокко, классицизма, — то есть такие классы, где на полках была бы соответствующая учебно-научная литература, студенты могли бы сами поиграть, послушать соответствующие пластинки и таким образом не только осознать через слово — в лекции, но почувствовать «мускульно», что такое музыка тех или иных стилей.

Почему у нас нет практики «самодеятельных» музыкальных конкурсов студентов? В одной из зарубежных консерваторий мне привелось слушать конкурсы ансамблей мадригалистов, причем участниками его были не вокалисты, а именно студенты-историки и композиторы. Такие конкурсы опять-таки позволяют «мускульно» ощутить стилистику той или иной эпохи, воспитывая во всяком случае не меньше, чем лекции иного профессора, эмоционально же они и вызывают необходимый интерес к истории стилей.

Или конкурсы импровизаторов в манере соответствующей эпохи? Они, несомненно, также немало способствовали бы лучшему ощущению стиля. Но их также нет в практике нашей внеучебной работы.

Чаще всего такие предложения встречают в общем доброжелательное отношение руководства консерватории, однако практически для их осуществления почти ничего не делается. Об этом нельзя не пожалеть…

Конечно, отсутствие настоящей творческой атмосферы вокруг исторического жанра учебных и исследовательских работ объясняется во многом и кругозором педагогов, о чем говорит в своей статье В. Конен.

Но мне кажется, что подготовка педагога-историка прямым образом связана и с кадрами поступающих. Например, прием в аспирантуру историков очень мало чем отличается по требованиям от приема в аспирантуру теоретиков. В конечном счете в обоих случаях дело порой решается в зависимости от того, как напишет поступающий фугу или как он решит задачу по гармонии. Но ведь при всей важности высокой «технологической» эрудиции поступающий в историческую аспирантуру хотя бы не в меньшей степени должен обладать достаточно разносторонним гуманитарным образованием, соот-

ветствующим кругозором, широтой взглядов и т. д. Пока же получается, как в целом верно утверждает В. Конен, что в рядах молодых студентов-историков иногда оказываются неудавшиеся теоретики. В группах историков немногие имеют широкий кругозор, интересуются смежными искусствами, проявляют интерес к стилистическим аналогиям, историческим параллелям. Другие же и по своим данным просто, видимо, не могут быть настоящими историками.

Также правильно указывает Конен на то, что неоплатный долг наш — исследователей старшего поколения — перед педагогами и учащимися — создание учебников. Действительно, их нет в достаточном количестве.

Но, да простит меня автор статьи, беда не только в этом. При всем колоссальном значении учебников для студентов-историков огромную роль играет личное общение с настоящим большим ученым-педагогом. И то, что у нас первокласснейшие специалисты, к которым относится и сама В. Конен, не ведут педагогической работы, я лично считаю большой бедой. Это трудно оправдать! Увы, почему-то высокоэрудированные историки сейчас предпочитают уходить с педагогической работы — может быть, как раз потому, что вокруг исторической науки, истории как учебного предмета, в консерватории создалась не особенно благоприятная атмосфера, во всяком случае не равноценная той, что сложилась (и это, разумеется, само по себе хорошо!) вокруг проблем теоретического анализа.

Я высоко ценю все то, что изложено в учебниках, книгах и статьях Конен, но еще раз повторяю: личное общение студентов, да и молодых педагогов, с крупным специалистом имеет колоссальное значение, оно направляет их творческие порывы, передает им увлеченность исторической наукой.

В свое время журнал «Советская музыка» правильно поднимал вопрос об историческом образовании, но больших практических результатов это не дало. Жаль также, что и сегодня на таком обсуждении не присутствуют заведующие соответствующими кафедрами консерватории. К сожалению, в ее стенах статья Конен не обсуждалась вовсе.

Публикуя на своих страницах обзор о нашем сегодняшнем совещании, журнал должен, как мне кажется, вместе с тем дать отклики различных организаций, имеющих отношение к проблемам истории, к делу образования и воспитания нашей смены. Это относится и к учебным заведениям, и к нашей аспирантуре. Разумеется, это касается и Института истории искусств, и издательств. Это касается, наконец, Министерства культуры. Проблемы развития истории музыки и преподавания исторических предметов не могут не интересовать соответствующих работников министерства, особенно, повторяю, в свете постановления ЦК КПСС об общественных науках. Необходимо, чтобы призыв Конен имел заметные результаты и как-то повлиял на жизнь, на нашу практику.

Л. Мазель

Статья В. Д. Конен, о которой идет речь, очень интересна, значительна, ярко написана, а главное — своевременна. Аргументация этой статьи, убедительная и сама по себе, усилена также рядом других статей Конен в журнале, в которых пропагандируемый ею широкий гуманитарный подход к явлениям музыки показывается в действии.

Вместе с тем естественно, что статья Конен не могла бы быть столь актуальной и иметь тот отклик, который она уже получила, если бы она выражала только личную точку зрения автора. Ясно, что идеи, сконцентрированные в статье, как говорится, «носились в воздухе» и уже находили свое выражение, правда, не в печати, а в выступлениях на различных совещаниях, преимущественно в связи с вопросами преподавания. Из московских историков постоянно подчеркивал недостаток исторической проблематики в курсах истории музыки Ю. В. Келдыш, из теоретиков об этом говорил С. С. Скребков.

Нужно также сказать, что печальное положение в музыкально-исторической науке очень болезненно сказывается на нашем музыкознании в целом, и, в частности, на музыкознании теоретическом.

Мне представляется важным попытаться выяснить, если не все, то хотя бы некоторые из существенных причин сложившегося положения, потому что без знания причин положение нельзя выправить. В связи с этим я остановлюсь на двух тенденциях нашего музыкознания, в основе своей здоровых, но часто понимаемых слишком прямолинейно и переходящих поэтому в свою противоположность.

Одна тенденция — подчеркнутый интерес к современности. К сожалению, он иногда сочетается с недоверием к работам, посвященным далекому прошлому. А между тем интерес к современности бесплоден, если нет понимания того, что само развитое «чувство современности», ощущение и общих задач нашего времени, и специфических задач в той или иной области есть, в сущности, не что иное, как ощущение истории, ее движения и поворотов на данном этапе, в настоящее время.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Л. Мазель

Содержание