Выпуск № 3 (352) | 1968 - страница 6

смену. Но все же это — качественно разные вопросы, и потому, сознавая их взаимосвязанность, обсуждать их, по-моему, следует раздельно. Но коль скоро о педагогике были высказаны некоторые суждения, тезисно выскажусь и я. Тезисно еще и потому, что мне уже приходилось выступать на эту тему и на ряде совещаний, и на страницах журнала (см. мою статью «Вариации на неизменную тему», «Советская музыка», 1964, № 1).

Итак, пора уже перейти от метода курсового обучения к методу предметного обучения. Это означает: вместо последовательного чтения всех разделов исторического курса ввести специальные семестровые курсы (например, по выбору, если речь идет о монографиях: Бах, Бетховен, Мусоргский, Прокофьев, Стравинский и т. д.) с самостоятельной нотной и книжной разработкой студентом соответствующих исторических разделов и обязательной сдачей им всего предмета курса.

Далее. Я был и остаюсь убежденным сторонником проведения укрупненных историко-проблемных лекций на исполнительских факультетах. Сейчас они читаются в малых аудиториях, раздельно для исполнителей разных специальностей. Прежде это делалось на «потоках» — на сводной аудитории всех факультетов, тогда как семинарская работа велась ассистентами в небольших группах. Какое отношение это имеет к студентам-музыковедам? Прямое! На таких лекциях они могли учиться мастерству и широте раскрытия той или иной исторической темы, где у лекторов, подобных А. В. Оссовскому или И. И. Соллертинскому, воедино сочетались научность и артистизм. Их пример заражал студентов любовью к историческому музыкознанию, вызывал непроизвольный интерес и уважение к науке.

Теперь о судьбе молодых музыковедов, оканчивающих вуз и имеющих склонность к научному мышлению. Скажем прямо: она незавидна. Консерватории призваны готовить прежде всего педагогов, особенно по нашей специальности. Выпускник вуза, который имеет что сказать в музыковедении, как правило, отсылается на периферию, где сверх головы загружается педагогикой; наука же, которой он предан, делается для него чем-то вроде хобби. Как быть, как помочь этим талантливым одиночкам? В первую очередь следовало бы предусмотреть в штатном расписании наших исследовательских институтов возможность ежегодного пополнения их такими людьми. Однако — увы! — штаты не увеличиваются, скорее наоборот — сокращаются, и молодой специалист, даже если он добился защиты кандидатской диссертации, должен ждать, пока кто-либо из сотрудников данного института уйдет на пенсию или переселится в мир иной... Надо бить тревогу, с таким положением нельзя далее мириться!

Известное облегчение, возможно, дало бы введение музыковедческой специальности на искусствоведческих факультетах университетов. Конен слегка коснулась этого вопроса. На Западе (в том числе в некоторых социалистических странах) музыковедов готовят в университетах, у нас же с середины 20-х годов — в консерваториях. Как показал долголетний опыт, каждая из этих систем имеет свои достоинства и недостатки. Массовое производство музыковедов, как мне кажется, сделало сейчас недостатки консерваторского обучения более очевидными. Может быть, педагогическому уклону консерваторского обучения следовало бы противопоставить научно-исследовательскую специализацию для музыкантов на искусствоведческом факультете университетов.

Все это требует внимательного и подробного обсуждения. Молодежь с большим кругозором, с исследовательскими интересами и пытливостью у нас есть. И хорошая молодежь. Надо шире открыть ей дорогу в науку.

Ю. Келдыш

В связи со статьей Конен, точку зрения которой все присутствующие, по-видимому, разделяют и горячо приветствуют, мне хочется прежде всего подчеркнуть значение исторической науки и историзма как основополагающего принципа в области гуманитарных наук.

Когда я думал о предстоящем собеседовании, мне припомнилось одно высказывание Чернышевского, и я его выписал для того, чтобы здесь процитировать. Чернышевский писал в статье «Пропилон»: «Какою отраслью знания может интересоваться публика, которую не интересует история? Можно не знать, не чувствовать влечения к изучению математики, греческого и латинского языков, химии, можно не знать тысячи наук и все-таки быть образованным человеком; но не любить истории может только человек, совершенно неразвитый умственно».

В этой цитате есть нюансы, с которыми трудно согласиться. В частности, это касается математики. Я бы сказал, что история занимает такое же место в области гуманитарных наук, как математика среди наук точных. Это — наука наук, потому что здесь все сходится. История должна быть высшим синтезом, который учитывает и результаты анализа, и результаты различных смежных дисциплин, и данные социологических исследований, и очень многое другое. Вот что в моем понимании значит настоящая история.

Только в рамках такого широкого обобщения могут быть поняты и отдельные факты искусства: объяснить то или другое произведение только «изнутри», вне сложных, многообразных связей

и опосредовании с окружающей действительностью нельзя. Поэтому я с большой радостью слушал все то, что говорил Л. А. Мазель об анализе. Меня очень радовало, что между историками и теоретиками такого широкого кругозора, каким является Л. А. Мазель, по-видимому, нет не только «антагонистических противоречий», но и каких-либо существенных расхождений. Одна из основных задач нашего музыкознания — восстановить значение истории и исторического образа мысли. Не секрет, что интерес к историческим исследованиям за последнее время значительно понизился, особенно среди молодежи. На одном заседании в Московской консерватории было сказано, что история музыки сейчас становится достоянием людей, уже достигших пенсионного возраста или близких к нему. Среди молодого поколения музыковедовисториков очень мало, они насчитываются буквально единицами. С чем это связано? Причин много, и о них сейчас трудно говорить в подробностях. Конечно, это отчасти результат догматических установок недавнего прошлого, давление которых особенно сильно испытывала на себе историческая мысль. Тут сказываются и некоторые общие тенденции нашего времени, объединяемые определением «неопозитивизм». Есть и другие причины более частного характера, которые требуют специального анализа.

Мне хотелось бы отметить одно противоречие. Наша эпоха характеризуется очень значительным расширением исторического кругозора. Это явление, общее для всех стран мира, наблюдается и в области искусства. Ведь еще лет 40 или 50 тому назад «живая» музыка, то есть та музыка, которая звучала в концертах, начиналась с Баха, Генделя, Рамо. Примерно с 20-х годов развернулось широкое движение возрождения старинной музыки, которое привело к тому, что многие образцы эпохи Ренессанса и даже более отдаленных эпох заняли прочное место в концертных программах. С довольно большим опозданием эта тенденция проявилась и у нас. Мы все знаем, каким колоссальным успехом пользуются выступления ансамбля «Мадригал». Когда в Большом зале консерватории исполняется старая хоровая русская музыка, то буквально начиная от Никитских ворот люди спрашивают, нет ли лишнего билета. Аналогичное движение развертывается сейчас в Грузии, Армении и других республиках. В то же время музыкально-историческая наука у нас хиреет и поддерживается по-настоящему только усилиями отдельных лиц, причем — я опять подчеркиваю — большею частью людьми уже далеко не молодого возраста. Это вызывает естественную тревогу.

Думаю, что вопросы развития исторической науки нельзя отделить от вопроса подготовки кадров. Ведь в конце концов будущее нашей музыкально-исторической науки будет зависеть от молодого пополнения.

Мне представляется, что в Московской консерватории создалось в этом отношении особенно тяжелое положение. В Ленинграде дело обстоит лучше. Там есть группа молодых музыковедов, серьезно интересующихся исторической проблематикой. В Москве их гораздо меньше. Мне кажется, что здесь дело не только в методике построения музыкально-исторических курсов и учебного процесса в целом, и даже не столько в этом, сколько в общей атмосфере. Почему в 30-е годы, когда с формальной стороны положение не так уж отличалось от нынешнего, существовала обстановка, благоприятствующая подготовке исторических кадров? Можно назвать целый ряд крупных музыковедов-историков, вышедших из стен Московской консерватории в 30-х, а отчасти и в 40-х годах. А сейчас очень мало кто из молодежи стремится специализироваться в области истории.

Сложилось такое положение, что многие наиболее квалифицированные ученые-историки теряют интерес к работе в консерватории и совсем оставляют педагогическую работу или до минимума сокращают свою нагрузку.

«Корень зла» заложен, с моей точки зрения, в общей направленности воспитания молодых музыковедов.

Надо сказать, что среди педагогов-историков Московской консерватории существуют большие разногласия по вопросу о построении и методах преподавания исторических дисциплин. Часть педагогов, стоящих на консервативных позициях, придерживается чисто школьной системы, считая, что все знания должны быть сообщены студенту в основных общих курсах. Лично я являюсь сторонником университетской системы, предполагающей максимальную активизацию студента, я считаю, что основная работа должна быть сосредоточена в семинарах или в специальных курсах, посвященных углубленному изучению какой-нибудь одной проблемы. Общие же курсы (неправильно именуемые у нас в данное время специальными) надо свести до минимума, предоставив студенту больше времени и возможности для самостоятельной работы над материалом. При такой системе можно было бы привлечь к педагогической работе многих наших крупных ученых, находящихся в настоящее время вне консерватории. К сожалению, все предложения о перестройке музыкально-исторического образования наталкиваются в Московской консерватории на решительное сопротивление.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Ю. Келдыш

Содержание