Выпуск № 3 (352) | 1968 - страница 11

призвана выпускать только педагогов для музыкальных школ и училищ, с чем она удачно справляется, а судьбы исторической науки — вне ее компетенции и ответственности. Но в таком случае необходимо серьезно поставить вопрос о том, где же должны формироваться специалисты по истории музыки, где должно развиваться научное историческое музыкознание, опирающееся на высокую гуманитарную культуру. Мне кажется, что с этой проблемой в решающей степени связано будущее советской музыкально-исторической науки.

Е. Грошева

Я должна прежде всего горячо поблагодарить всех товарищей, столь живо откликнувшихся на приглашение редакции обсудить насущные вопросы советской музыкально-исторической науки. Состав участников нашей «беседы» не очень многочисленный, но весьма представительный. И это дает право думать, что голос крупных ученых, высказавших сегодня не только серьезную тревогу по поводу состояния данной области музыкознания, но и наметивших реальные пути преодоления сложившихся здесь трудностей, не останется неуслышанным.

Хочу напомнить, что журнал давно пытается в различных формах привлечь внимание общественности и руководящих органов к проблемам истории музыки как науки и как дисциплины, изучающейся в специальных классах музыкальных вузов. В этом плане мы рассматриваем и обсуждаем сегодня статью Валентины Джозефовны Конен, статью полемичную и страстную, проникнутую горячей заинтересованностью в том, чтобы сдвинуть музыкально-историческую науку с «точки замерзания».

Нам известно, что эта статья в среде музыковедов была оценена весьма положительно, но, к сожалению, степень активности большинства наших историков прямо пропорциональна степени активности представляемой ими науки. Во всяком случае, журнал до сих пор не получил ни одного развернутого отклика, в котором либо поддерживались положения статьи Конен, либо, наоборот, оспаривались. Инициативу автора статьи и журнала не подхватили ни кафедры истории музыки ведущих консерваторий, ни соответствующие секторы научно-исследовательских институтов, ни музыковедческие комиссии Московского Союза композиторов или Союза композиторов СССР, которые (особенно кафедры и секторы институтов) могли бы непосредственно провести в жизнь многое, о чем говорит автор статьи и что с ним, бесспорно, разделяет большинство научных деятелей и студентов.

Вот почему сегодня, спустя почти полгода, мы снова констатируем, что «состояние исторической науки сейчас очень тревожно» (Б. М. Ярустовский), что «интерес к историческим исследованиям за последние годы значительно снизился» (Ю. В. Келдыш), что «печальное положение в музыкально-исторической науке очень болезненно сказывается на нашем музыкознании в целом» (Л. А. Мазель), что «надо бить тревогу» (М. С. Друскин), что «падение интереса к истории музыки действительно наблюдается и в практике консерваторий, и в направленности творческих интересов значительной части музыковедческой молодежи» (И. В. Нестьев), что если «не создать условий… история музыки вряд ли скоро выйдет из переживаемого ею кризиса» (Е. С. Черная). Со всем этим нельзя не согласиться. Но как бы ни была грустна констатация подобного факта — осознание его ведущими историками и теоретиками (в этом отношении очень ценно выступление Л. А. Мазеля), во многом стоящими у «руля» музыковедческой науки и педагогики, ясное представление ими реальных путей выхода из создавшегося положения вселяет самые радужные надежды на то, что выход этот будет найден. Конечно, при условии, что мы откажемся от некоей сложившейся, к сожалению, традиции: поговорить, облегчить, так сказать, душу и затем, разойдясь по своим учреждениям, смириться с тем, что ничего не изменилось…

Борис Михайлович Ярустовский, подписавший с тремя своими коллегами записку в Министерство культуры СССР к очередному обсуждению «Советской музыки», упрекнул журнал в том, что он, поставив в свое время на обсуждение вопросы перестройки образования музыковедов, не добился практических результатов. В принципе этот упрек неправомерен. Журналу как печатному органу дано право сигнализировать, обсуждать, привлекать внимание общественности к тем или иным вопросам жизни нашего искусства и науки, но он не может взять на себя функции исполнительных органов, то есть реально осуществить предлагаемую реформу. И все же в чем-то я согласна с Ярустовским. Очевидно, не добившись взаимопонимания и поддержки у руководства управления учебных заведений Министерства культуры СССР (а к этому мы предпринимали шаги), надо было еще и еще раз поднимать этот вопрос и на страницах журнала, и в руководящих

организациях — на более высоком уровне.

В данном случае мы попытаемся вновь использовать все возможные каналы для того, чтобы высказанные сегодня мысли и предложения не остались только на бумаге. Журнал в этом заинтересован и как рупор общественного мнения, и в более «меркантильном» плане. В статье Валентины Джозефовны и в сегодняшних выступлениях вполне обоснованно подвергались критике стандарты, установившиеся как в научных работах, диссертациях и т. д., так и в журнальных статьях, в том числе появляющихся на страницах «Советской музыки». Поверхностное описательство, преобладание технологического анализа, отсутствие широкого ассоциативного мышления, научной аргументации и, как результат всего этого, неумение дать эстетическую оценку разбираемому сочинению — характерны для многих материалов, посвященных отдельным произведениям советской музыки или характеристике творчества того или иного композитора в целом. При таком «методе» самое главное — качественная ценность музыки, ее место в общей картине развития нашего искусства — остается для читателя неясной, нераскрытой. И надо с горечью признать, что подобные работы одинаково скучно читать, где бы они ни были напечатаны, — в журнале, сборнике или книге.

Поэтому особенно дороги и ценны те положения статьи Конен, где подчеркивается, что без широкого знания истории, без воспитания исторического мышления у музыковеда, без понимания диалектики музыкально-исторического процесса невозможно и проникновение в суть того, что происходит в нашем искусстве сегодня. А это первая задача критики. Да, глубоко прав Лев Абрамович, когда говорит, что «чувство современности» есть, в сущности, «ни что иное, как ощущение истории, ее движения и поворотов на данном этапе, в настоящее время».

В позитивизме, характерном для нашей критики и науки, частично повинны объективные факторы, о которых говорил здесь Михаил Семенович Друскин. Но я согласно с Е. С. Черной: не стоит все наши недостатки списывать за счет объективных причин. В «замораживании» музыкально-исторической науки (а отсюда и критики) в еще большей степени повинны субъективно сложившиеся штампы, инерция мышления и, надо прямо сказать, крайняя нетребовательность к качеству исторических работ, проявляемая по всей «вертикали», начиная с класса истории музыки в училище и консерватории и кончая защитой кандидатских и даже докторских диссертаций в вузах и институтах.

Приспособленчество, доводимое иной раз до предела, — большая помеха в развитии нашей науки. Глубокого уважения заслуживает ученый, который двенадцатый том своих трудов посвящает пересмотру многих взглядов, изложенных в предыдущих одиннадцати книгах (см.: «Новый мир», 1967, № 7). Это итог его жизни в науке, это вопрос его научной чести. Но как надо отнестись к музыковеду, который, переиздавая через три-четыре года свою книгу, кардинально меняет характеристики и оценки ряда композиторов и их сочинений?

Конечно, за последние десять–пятнадцать лет иные наши взгляды на музыку XX века, особенно зарубежную, существенно изменились. Это естественно. Мы получили возможность судить об этой музыке непосредственно по партитурам, по реальному звучанию, а не с чужих слов. В этом отношении наша молодежь в лучшем положении, нежели старшее поколение, ибо она свободна от груза былых ошибок. Но одновременно она «освободилась» и от вкуса к социологическому анализу, который присутствует в лучших трудах советских историков и который тесно связан с освоением марксистско-ленинской теории. Конен права, утверждая, что отказ от социологического анализа очень обескровил наше музыкознание, которое на рубеже 30–40-х годов заметно вырвалось вперед по сравнению с зарубежной музыкально-исторической наукой. Ныне позитивизм или «неопозитивизм», по выражению Юрия Всеволодовича Келдыша, характеризует и большинство работ о зарубежной музыке. Для каждого из ее талантливых представителей теперь изобретена «индульгенция» в виде присвоения звания «гуманиста». И хотя само это определение часто не вызывает возражения, этим никак нельзя ограничить характеристику идейных концепций композитора. В результате в наших книгах и зарубежные деятели — будь то Шёнберг, Хиндемит, Берг или Бриттен — стали походить друг на друга. Отсюда рождается и «уравниловка» в оценке их творчества.

Знание фактов истории, представление о том, как развиваются те или иные жанры, бесспорно, часто помогают понять процессы, которые происходят сейчас в музыке. Но столь же часто исторические параллели, применяемые механически, приводят к глубоким заблуждениям. Поэтому еще раз хочется повторить слова Льва Абрамовича: «Констатация того, что когда-то, где-то делалось что-то похожее на то, что кто-то делает сейчас, а посему это, мол, не крамола, а дозволительно — такие констатации являются проявлением не историзма, а его непонимания».

Все, о чем сегодня справедливо говорилось, свидетельствует, что в науке накопилось не только много спорного, но и явно неверного, рожденного заблуждениями, схематичностью мыш-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Е. Грошева

Содержание