Выпуск № 3 (352) | 1968 - страница 14

статочно оставаться только в пределах искусства. Ведь музыковедение сейчас устанавливает весьма активные контакты с некоторыми отраслями естественных наук, например с физикой, физиологией, нейрологией и — в последнее время — с кибернетикой.

— Бесспорно, интерес музыкантов и музыковедов к кибернетике становится с каждым днем интенсивнее. Мои коллеги-фольклористы уже оценили возможности этой науки и пытаются воспользоваться ими как раз в области сравнения мелодий. Здесь уже имеются примечательные достижения. А в самое последнее время, насколько известно из новейшей литературы, сама история музыки ведет поиски в том же направлении. Внутреннее взаимное родство древних семей мелодий, типов танцев часто отлично раскрывается путем кибернетических доказательств. Подобный статистический материал позволяет нам точнее знать, как распространялся тот или иной тип мелодии, танца, жанр. И значит, у нас есть за что благодарить наших коллег-кибернетиков, коль скоро они приходят нам на помощь. Но разрешите мне назвать здесь еще одну науку — географию. Без географической ориентации историк музыки едва ли может плодотворно работать. И не только потому, что исследование музыки разных народов началось, собственно, совсем недавно, а еще и потому, что история заселения, например, Европы многое объяснила нам в области формирования, распространения, сохранения определенных, бытующих в фольклоре стилей. Дело еще и в том, как я уже сказал, что две ветви музыковедения — история музыки и музыкальная этнология — все больше сближаются и сами их границы начинают стираться. Музыкальный фольклор не отделяется от художественно-профессиональной музыки, как масло от воды: это две различные формы, два образных воплощения одной и той же культуры, которая распространяется в определенный период времени на определенной территории.

— Вы говорили о связях музыковедения с такими науками, как математика и география. Не придерживаетесь ли Вы концепции, согласно которой ныне мир все более разделяется на людей, стремящихся приобрести либо гуманитарное, либо естественно-научное образование?

— Я уверен, что пропасть между гуманитарным и естественно-научным образованием в конце концов исчезнет. Насколько очевидно, что специализация во всех областях неизбежна, что отдельные науки, все более обогащаясь, удаляются друг от друга, — настолько же бесспорно, что за каким-то пределом они начнут сближаться, ибо не могут существовать раздельно. Ведь в конечном счете все мы стремимся познать и объяснить один и тот же мир. Естественные науки без известного гуманистического содержания так же немыслимы, как немыслимы гуманитарные науки без естественно-научного обоснования.

— Перейдем к некоторым более реальным, более «будничным» проблемам. Мне хотелось бы узнать Ваше мнение о том, чем объясняется отсталость нашей культуры слушания. Думается, я не ошибаюсь, называя это явление именно так. В самом деле, совершенно недопустимо положение, что современный человек воспринимает как близкую себе лишь музыку прошлых времен. Музыка ли стала академичной или мы имеем дело с определенным снобизмом? А может быть, ошибается другая сторона — публика?

— Нельзя забывать, что слух человечества — по крайней мере, насколько удалось установить, слух европейского человечества — в течение веков постоянно менялся, преобразовывался. Человек XVI века слышал уже не так, как человек средних веков, а человек XVII–XVIII веков — тоже иначе. Правда, в XX столетии наступило изменение более коренное и глубокое, более трагичное и мучительное, чем в предыдущие века. Вам, вероятно, знакома новая книга руководителя крупного лондонского музыкального издательства Эрнста Рота «Музыка — искусство и товар». В ней опубликованы его воспоминания за несколько десятилетий, и автор дает ряд поразительных наблюдений. Он говорит, в частности, что европейская публика за последние 30–40 лет совсем оторвалась от так называемого «музыкального модерна» (процесс отрыва продолжается и в наши дни) и что последние произведения, вошедшие в музыкально-общественное сознание публики, были созданы примерно в 10–20-х годах. То, что сочинено после, утверждает Рот, лишь в незначительной своей части вошло в музыкальную жизнь Европы, музыка же самых последних лет, по его мнению, — вовсе нет. Автор приводит наводящую на весьма печальные мысли статистику, из которой явствует, что в музыкальном репертуаре разных стран неуклонно возрастает число старинных сочинений. Рот приходит к выводу, что публика «саботирует» современную музыку, не хочет ее знать, исключает ее из своей жизни. Он указывает, что подобный протест существовал и прежде, но тогда он носил активный характер: устраивались демонстрации против новой музыки, ее отвергали, клеймили. Ныне протест проявляется в равнодушии публики. Она слушает любую музыку, но не устраивает демонстраций ни за ту, ни за другую.

Искусство оставляет ее безразличной, что может иметь двоякое значение. Либо начинается эпоха, когда общество живет без музыки, удовлетворяясь или старой музыкой, или, в ином случае, легкой, развлекательной, имеющей прикладной характер. Либо — на «противоположном берегу» развивается музыкальная жизнь, охватывающая крайне узкий круг людей, элиту, которая будет — если только сможет — наслаждаться новой музыкой без малейшей надежды, что она когда-либо выйдет в настоящую жизнь.

— Создавшееся положение ставит огромные задачи и перед музыковедением. Но сейчас хотелось бы задать вопрос, который, по-видимому, не относится прямо к предмету нашей беседы. В результате деятельности профессора Бернала и других сегодня во всем мире возникла новая наука — так называемая «наука об организации наук». Ее сущность можно кратко сформулировать так: науки нуждаются в едином руководстве. Не знаю, применимо ли это и к музыковедению, и если да, то каким образом?

— Едва ли. В музыковедении возможно лишь нечто подобное «программированию» в области литературоведения. На встречах, съездах мы можем наметить крупные «белые пятна», можем обсудить, что еще не охвачено, что недостаточно разработано, можем решить, какие новые сведения следует собирать, какие новые пути требуют освоения. Но более тесная организация, более конкретное разделение труда в нашей области едва ли мыслимо.

— Еще один вопрос, касающийся нашей культуры слушания. В чем причина того, что современный человек, как кажется, прежде всего ищет не музыку, а эффекты? Не очень тонко формулируя, можно сказать, что он предпочитает шумы и окружает ими себя?

— Мы подошли с Вами к довольно больному месту. В последние десятилетия, особенно после второй мировой войны, легкая музыка наводнила мир как никогда и нигде прежде. Конечно, легкая музыка тоже не однородна — есть получше и есть похуже. «Транзисторная» молодежь, с которой мы встречаемся, всюду носит музыку с собой. Но поскольку она нередко довольствуется самой низкопробной музыкой, эта, всюду с собой таскаемая и везде затасканная, музыка становится в конечном счете отнюдь не радующим явлением. Возникает ощущение, что в жизнь людей постепенно проникает совсем не музыка, а дребезжание, грохот — и вот он начинает играть ту же роль, что и в жизни первобытного человека. Это шумопроизводство стало возбуждающим средством, своего рода наркотиком, вроде опия; его уже едва ли можно называть «развлекательным». Правильно ли, что радио снабжает людей именно такой музыкой и даже невольно направляет их вкус именно к ней? Сейчас, когда музыка может стать благороднейшим средством воспитания человека, нельзя допустить, чтобы с помощью техники он опустился до уровня аборигена джунглей, который возбуждает и оглушает себя грохотом и лязгом, барабанным боем и трещотками.

— Мне кажется, что обсуждение этого вопроса особенно важно еще и потому, что музыка во все времена составляла и составляет органическую часть всей человеческой культуры.

— Здесь, очевидно, уместно вспомнить мысль, удачно сформулированную Золтаном Кодаем: «Музыка рассказывает о каждой эпохе нечто такое, что способна высказать только она на своем особом языке и чего не может поведать и не поведает нам ни изобразительное искусство, ни литература. Хочется верить в то, что это своеобразное содержание музыки сохранится и будет доступно мыслящим и чувствующим людям и в будущем».

— Тогда, исходя из этой мысли, попытаемся определить, что может рассказать миру только венгерское музыковедение, только на его, свойственном ему языке.

— Сегодня мы уже достигли того, что серьезные успехи венгерского музыковедения — в исследованиях как музыкального фольклора, так и истории и эстетики музыки — становятся постепенно известными во всем мире. Вместе с тем как раз нашему молодому поколению приходится преодолевать весьма серьезные препятствия. Мы знаем, что есть трудности языкового порядка, с ними мы должны справиться во что бы то ни стало, необходимо переступить через языковый барьер. Но, кроме преодоления языковых препятствий, мы должны добиться, чтобы и то, что мы имеем сказать, и методы нашей работы стали образцовыми, ибо лишь тогда мы сможем надеяться, что наше слово будет услышано и воспринято. Как во всякой науке, здесь угрожает опасность крайностей, существующих в этой области во всем мире: с одной стороны, оторванный от жизни, крохоборческий уход в филологию, с другой — туманное, укрупненно-обобщающее философствование. И молодым ученым предстоит искать не просто средний путь, а и путь честного отстаивания своих идей. И это не только завоюет им доверие, но и покажет, ради чего ученому стоит быть ученым.

Перевела с венгерского А. Неймарк

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание