Выпуск № 3 (352) | 1968 - страница 45

Прошли годы. Я расстался с Москвой, с Художественным театром и переселился в Голливуд. С Рахманиновым встречи мои стали мимолетными, и бывали они лишь в те короткие промежутки времени, которые он проводил в Голливуде между своими концертами в Лос-Анжелосе и его окрестностях. Останавливался он со своей женой, Натальей Александровной, неизменно его сопровождавшей во время его турне, обыкновенно в одном из домиков, расположенных в саду гостиницы «Сад Алла».

Мы сходились вместе за обедом или ужином. В Голливуде жил сын друга Рахманинова, Шаляпина, Федор Федорович, которого Сергей Васильевич знал с детства, любил как сына.

Пока Рахманиновы находились в Голливуде, Ф. Ф. Шаляпин был при них почти неотлучно. Он познакомил их со своими друзьями: режиссером Г. В. Ратовым и его женой, артисткой Е. К. Леонтович, и артистами А. М. и Т. В. Тамировыми. Все они были и моими близкими друзьями, и я проводил вместе с Рахманиновыми немало времени в их домах, полных русского хлебосольства и радушия.

Сергей Васильевич почти никогда не бывал в кинематографе, но очень интересовался, как производятся киносъемки, что делается в студиях, как работают русские актеры и режиссеры в этой незнакомой ему области. Он всегда радовался удачам русских за границей, и потому встречи и беседы с Ратовым и Тамировым, которые достигли в американском кино больших успехов и широкой популярности, были очень для него интересны.

Ратов обладал исключительным даром интересного рассказчика. Темы были неиссякаемые, и Сергей Васильевич всегда оживленно и весело слушал. У Тамирова тоже было немало о чем порассказать. В его запасе множество воспоминаний, неразрывно связанных с труппой Художественного театра, в которой он пробыл несколько лет и которую так любил Рахманинов. Он превосходно имитировал речь и манеру К. С. Станиславского, что всегда приводило в полный восторг Сергея Васильевича.

Калифорния очень нравилась Рахманинову, и когда в 1941 году он приезжал на концерты в Лос-Анжелос, то говорил о том, что ему хочется будущим летом провести со всей семьей свой трехмесячный отдых где-нибудь в окрестностях Голливуда. Нечего и говорить, как нас, его калифорнийских друзей, это обрадовало, и мы обещали всячески помочь ему приискать подходящий дом, прислугу и прочее.

В апреле 1942 года я получил от него письмо с просьбой заняться поисками дома или, вернее, как он выражался, «дачи». Сергею Васильевичу непременно хотелось жить где-нибудь на горе в одном из лучших наших районов, называемом Беверли-Хиллс, откуда бы открывался вид на широкие и живописные дали, иметь поместительный и удобный, всем обставленный дом, хороший сад и, по возможности, быть изолированным от близких соседей.

Я тотчас же принялся за поиски, и мне удалось найти именно то, что нужно было для семьи Рахманиновых: большой, отлично обставленный дом с гостиной, в которой уже имелся один рояль и куда свободно мог стать другой рояль фирмы «Стейнвей», всегда сопровождавший Сергея Васильевича, куда бы он ни ездил, сад с бассейном для плавания и участок земли, составлявший в общей сложности четыре акра. Дом стоял на горе, откуда открывался чудесный вид на необъятные пространства, охватывающие даже далекий океан.

В солнечные дни — а они тут бывают в течение девяти-десяти месяцев в году — картина была удивительная. Изолированность была полная, и до близких домов внизу горы было далеко. Дача эта принадлежала известной когда-то кинематографической артистке Элинор Бордман. Я поспешил с нею встретиться и, списавшись обо всем с Рахманиновым, нанял это поместье. В половине мая они в него переселились, оставшись всем очень довольными.

Неподалеку проводил лето Владимир Горовиц с женой, урожденной Тосканини. Сергей Васильевич очень любил их обоих и искренно восхищался талантом молодого своего друга. Нередко Горовиц приезжал к нему с нотами, и они играли на двух роялях что-нибудь преимущественно из классической литературы. Играли они для собственного удовольствия и без всякой «публики». Однажды я был специально приглашен на подобный исключительный концерт и, кроме членов семьи, был единственным его слушателем. Сыграли они одну из сонат и D-dur'ный концерт Моцарта и Вторую сюиту для двух роялей Рахманинова. Впечатление было непередаваемое! Трудно найти подходящие слова, чтобы выразить всю его силу... Я был до глубины души взволнован, и художественная моя радость была усилена еще тем, что сами исполнители испытали большое творческое наслаждение и получили полное удовлетворение. Каждый из них знал силу таланта другого и каждый понимал, насколько игра другого была совершенна.

Когда музыка кончилась, ни о чем невозможно было говорить. Время перестало существовать: я вдруг забыл, что уже 14 лет живу в Голливуде, таком далеком от искусства, что даже самое слово «искусство» начинает исчезать из памяти, и очутился снова на иной, прекрасной планете. Хотелось молчать и ничем не спугнуть своей сосредоточенности. Вернувшись домой, я записал

дату этого необычайного вечера, чтобы никогда не забыть ее: 15 июня 1942 года.

Был еще один незабываемый вечер, когда мне довелось услышать совместную игру Рахманинова и Горовица. Они снова повторили сонату и концерт Моцарта, но вместо Второй сюиты Рахманинова сыграли его собственное переложение композиции «Симфонические танцы». На этот раз было человек пятнадцать гостей. Так, вероятно, звучала совместная игра Листа и Шопена, когда они садились вдвоем за инструмент.

Тем летом мне приходилось очень часто видеться с Рахманиновым; я бывал у них регулярно два раза в неделю, и мы проводили много времени в интереснейших беседах. Сергей Васильевич всегда очень любил историческую и мемуарную литературу, которая была и моим любимейшим чтением.

Мы обменивались впечатлениями по поводу прочитанного, разговаривали о старом театре, о музыке, о композиторах. Я с наслаждением слушал, что говорил Сергей Васильевич о Чайковском: с душевным волнением рассказывал он, с каким трогательным вниманием относился Петр Ильич к первым композиторским шагам его, как искренно радовался он его успехам, как стремился выдвигать его юношескую оперу «Алеко», которая и была поставлена на сцене императорского Большого театра в Москве. Он бесконечно высоко ставил заслуги Римского-Корсакова и говорил, что с годами научился все глубже понимать и ценить его творчество.

Война страшно волновала и угнетала Сергея Васильевича, и всякий раз, когда заходила речь о военных действиях в России и о тех страданиях, которые выпали на долю нашей Родины, чувствовалось, как страдал он сам. Мысль о том, что гибнут сотни, тысячи русских людей и варварски разрушаются древние русские города с их бесценными памятниками искусства и старины, приводила его в содрогание.

Он совершенно не мог без волнения слушать, когда по радио передавались такие замечательные музыкальные произведения, как «Светлый праздник» Римского-Корсакова или «Жар-птица» Стравинского.

Помню как сейчас, что однажды, когда мы слушали торжественный и полный ликования финал «Жар-птицы», глаза Сергея Васильевича наполнились слезами и он воскликнул: «Боже мой, до чего гениально! Ведь это же настоящая Россия!» <...>

Во время сезона 1942/43 года Сергей Васильевич собирался сделать последнее концертное турне, дать концерты на Тихоокеанском побережье и затем уйти на покой как пианист, отдавшись исключительно композиции.

Новый дом¹ очень ему нравился. С чисто ребяческой радостью он шутливо уверял Т. В. Тамирову, что фасад рахманиновского дома лучше и больше фасада тамировского дома и что сад у него будет лучше.

Художник Н. В. Ремизов, тот самый, которого старая Россия знала под именем «Ре-Ми» по его журналу «Сатирикон», сделал ему проект перестройки гаража, над которым предполагалось устроить специальный кабинет-студию для Сергея Васильевича.

Продолжая еще жить в доме Бордман, Рахманинов приезжал в свой новый дом возиться в саду, работал лопатой и граблями и распланировал посадку новых деревьев. И мы, его друзья, глядя на то, какое все это доставляло ему удовольствие, радовались вместе с ним. Кто мог подумать, что через каких-нибудь шесть месяцев Сергей Васильевич уйдет от нас навсегда.

Мне захотелось рассказать обо всех этих мелочах, потому что в них, мне кажется, чувствуется не великий артист, о котором писали и будут писать специалисты, а просто Сергей Васильевич — милый, простой, сердечный, добрый, отзывчивый, лишенный всякой позы и неискренности, полный той благородной скромности, которая всегда свойственна большим людям.

О нем почему-то сложилось мнение как о человеке гордом, мрачном, неприступном, сдержанном, «застегнутом». Вероятно, началось с того, что он всегда выходил на эстраду очень серьезным, сосредоточенным и без всякой казенной улыбки, которой в Америке сопровождается всякое публичное выступление артиста и без которой никогда не обходятся фотографии так называемых «любимцев публики».

Так это мнение родилось, затем оно стало поддерживаться печатью, при личных встречах с представителями которой Рахманинов не любил улыбаться. Да и мудрено ли. Однажды какой-то газетный сотрудник, интервьюируя его, задал ему вопрос: «Кто оркеструет ваши сочинения, г. Рахманинов?» На что Сергей Васильевич преспокойно и с самым серьезным видом ответил: «Видите ли, здесь, в Америке, вы люди богатые, и потому композиторы могут заказывать другим свои оркестровки. Мы же в Европе люди бедные и вынуждены сами заниматься оркестровкой...»

Так постепенно создалась целая легенда о рахманиновской неприступности и мрачности. Для тех, кто знал чуткость Сергея Васильевича, его ласковость, его любовь к шутке, тонкий юмор и заразительный смех, подобная легенда представляется одним недоразумением.

_________

¹Летом 1942 года Рахманинов купил в Беверли-Хиллс дом.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание