Выпуск № 3 (352) | 1968 - страница 46

М. В. Добужинский

К моему сожалению, при всей моей симпатии к личности Рахманинова и восхищении его музыкой, мне не пришлось приблизиться к нему. Воспоминания мои о нем не очень богаты, но наши мимолетные встречи и все мелочи, связанные со знакомством, память сохраняет с любовью.

Познакомился я с Сергеем Васильевичем еще в 1916 году, но дальнейшие свидания были очень редки, с промежутками по нескольку лет. Многие из моих друзей и знакомых, близко знавшие Рахманинова, говорили, что вообще к нему подойти было трудно, что по натуре он был человеком замкнутым, но то, что многим казалось холодностью и даже высокомерием, часто объяснялось лишь его застенчивостью. В последней я сам убеждался неоднократно.

Еще до первой встречи с ним мне были знакомы издали, по концертам, его высокая сутулая фигура и его серьезное, сосредоточенное, длинное лицо. Когда же я познакомился с ним, то вблизи меня особенно поразило это лицо. Я сразу подумал: какой замечательный портрет!

Он был коротко стрижен, что подчеркивало его татарский череп, скулы и крупные уши — признак ума (такие же были у Толстого). Не удивительно, что так много художников делало его портреты и что некоторые увлекались «документальной» передачей странных особенностей его лица с сеткой глубоких морщин и напряженных вен. Пожалуй, лучший портрет Рахманинова — один небольшой, чрезвычайно тонкий и строгий и в то же время как бы «завуалированный» рисунок К. Сомова. Тут он избег соблазна подчеркивания узора этих деталей и ближе всего выразил духовную сущность этого человека.

Первая моя встреча с Рахманиновым случилась в фойе Московского Художественного театра. Тогда ставилась в театре «Роза и крест» Блока. Блок и я приехали в Москву для переговоров о постановке, а Рахманинову было предложено написать музыку для этой пьесы¹. По этому поводу он тогда и появился в театре, и Немирович-Данченко нас и познакомил.

Я не знаю, по каким причинам, но, по-видимому, музыка написана им не была, да и сама пьеса, хотя и готовилась два года, так и не была поставлена. Я привожу лишь этот факт обращения Художественного театра к Рахманинову, о чем, кажется, ни в одной его биографии не упоминается.

С Сергеем Васильевичем я встретился снова лишь в 1927 или 1928 году в Париже. Тогда же от моих друзей, К. Сомова и известного танцовщика Александра Сахарова, которые перед тем, будучи в Америке, часто бывали у Рахманинова, там гастролировавшего, я слышал о нем много милого — о его личной обаятельности и его уютной семейственности. Сахаров с умилением рассказывал мне, как были трогательны прощания Сергея Васильевича на ночь с уже взрослыми

_________

Изложу его собственными словами, что он рассказал: «Вчера я виделся с художественниками, с В. И. [Немировичем-]Данченко и Станиславским и очень долго и много говорил с ними о Ник[олае] Карл[овиче]. Они готовятся к постановке «Роза и крест» Блока. <...> я им говорю: все у вас хорошо, а когда дело доходит до музыки, то выходит очень гадко. И в самом деле, что за безобразие к серьезному делу привлекать кривляк и уродов.

Они очень растерялись и спрашивают меня, так кто же мог бы это сделать, то есть написать музыку хорошо. Я им говорю, я знаю, кто, но это будет стоить очень, очень дорого, Они мне говорят: мы ни перед какими затратами не остановимся, только бы было то, что нужно. Я им и говорю: Метнер. А Кусевицкий им и говорит: только имейте в виду, что если Метнер за эту задачу возьмется, то уж исполнит ее так, как он ее понимает, и ни на какие компромиссы и уступки не пойдет; если у вас есть план, с которым он не согласится, то он не уступит вам. На это Данченко сказал: пусть он нас ведет, мы за ним пойдем.

Еще я им сказал, если вы заикнетесь о каком-нибудь сроке, то он не станет разговаривать с вами. Они на какой угодно срок согласны, полгода, год, полтора. Так вот что я сделал! Пусть Николай Карлович на меня не сердится, я это сделал потому, что Николай Карлович к Блоку хорошо относится и никто, кроме Николая Карловича, этого не сделает хорошо.

Мне очень хочется, чтобы Николай Карлович с Станиславским и Данченко познакомился, они очень интересные и милые люди, непременно надо, чтобы они были знакомы».

Вот слово в слово все, что он мне прогудел таинственно, чуть не на ухо. Между прочим, еще в течение этого рассказа несколько раз упомянул о том, что он тебя очень любит и хочет для тебя всех благ земных. Немирович взял твой адрес и решил, что или напишет тебе, или же в августе, когда съедутся в Москву, то он, то есть Данченко и Станиславский к тебе приедут...» (ГЦММК ф. 132, № 303).

Состоялись ли переговоры с Метнером, установить не удалось.

¹В архиве Н. К. Метнера сохранилось адресованное ему письмо из Кисловодска жены его брата Е. М. Метнер (от 9 июля 1916 года). В нем сообщается: «Сегодня Рахманинов подсел к нашему столу во время обеда и просил тебе написать от него следующее: что он очень хочет тебе написать, но не может осуществить этого своего желания до той поры, пока не очутится у себя в деревне, а случится это числа 20–29 июля, но хочет, чтобы ты узнал раньше, чем он тебе сам напишет, что он тебя «подвел».

тогда его дочерьми (старшая — Ирина Сергеевна — была уже замужем). Он точно провожал их в далекое путешествие, долго благославлял и не отпускал от себя.

«Как следует» я познакомился с Рахманиновым в Париже, бывая у его дочери Татьяны Сергеевны. Однажды было большое собрание, был Шаляпин, особенно блестящий в тот вечер. Он охотно пел, рассказывал и смешил разной талантливой ерундой. Таким веселым, приветливым и в то же время мило-застенчивым я видел Сергея Васильевича впервые и с этой стороны впервые узнавал его.

С половины 30-х годов, много живя в Лондоне и часто из него уезжая, я, к сожалению, как назло, всегда пропускал случай встретиться там с Сергеем Васильевичем. Он почти каждый свой приезд — и как раз в мое отсутствие — бывал в семье М. В. Брайкевича, которая и мне была близка. У них я как-то проговорился о моей идее балета на тему андерсеновской «Принцессы на горошине», а Брайкевичи рассказали о моем либретто Рахманинову. Так как оно его, по-видимому, заинтересовало и забавило, то Брайкевич посоветовал мне разработать сюжет и послать Сергею Васильевичу в Швейцарию, где он тогда жил, — может быть, де, он вдохновится и напишет музыку...

Так я и сделал. Сергей Васильевич прислал очень меня тронувшее письмо с обещанием, когда будет свободен, взяться за эту тему. Но так этого и не пришлось дождаться, хотя позже, однажды при встрече, он вспомнил с улыбкой свое обещание.

В 1937 году была устроена в Париже С. Лифарем пушкинская выставка. Еще раньше я имел возможность хорошо ознакомиться с замечательными набросками Пушкина, очень ими увлекался (даже дерзнул скопировать многие из них, стараясь подделаться под неподражаемую легкость пушкинского пера) и было кстати прочесть на выставке доклад, посвященный Пушкину-графику. Аудитории были демонстрированы и эти копии. Во время лекции я был немало смущен, увидев в первом ряду Сергея Васильевича, внимательно слушавшего и рассматривавшего рисунки, и был искренно обрадован, когда после лекции он меня благодарил за «открытия», которые для него были в некоторых из моих мыслей.

Вновь я встретился с Рахманиновым только в 1940 году, уже в Нью-Йорке, вскоре после моего приезда в Америку. Мы обедали у общих знакомых и неожиданно он предложил познакомить меня с Metropolitan Opera, обещав посоветовать дирекции поставить «Пиковую даму» с моими декорациями (мои эскизы к этой опере для Брюссельского театра de la Monnaie он видел в Лондоне). Разумеется, на первых моих шагах в Америке, когда я, как художник, никому тут не был ведом, его участие было для меня очень ценным. Вскоре состоялось знакомство с директором Metropolitan Opera, которому и были показаны мои эскизы. Друзья уже начали мечтать, что Сергей Васильевич согласится дирижировать его любимой оперой... Но после долгих колебаний дирекции, по разным посторонним соображениям, оказалось, что опера Чайковского поставлена быть не может, и тогда мне, как бы взамен «Пиковой дамы», было предложено сделать декорации к «Балу-маскараду» Верди, что я и исполнил. Таким образом, это вышло все же как бы «с легкой руки» Рахманинова.

Замечательно, что его дружеское участие ко мне оставалось неизвестным даже близким, так он был скромен в подобных доброжелательных поступках, не придавая им значения и не любя говорить о них никому.

Однажды летом 1941 года по приглашению Сергея Васильевича я посетил его в его вилле на Long Island. Он приехал на автомобиле встретить меня на станцию. Правил он сам, и мне было странно, как руки артиста могут снизойти до грубого автомобильного руля? Я сказал ему это и получил забавный ответ: «Не забывайте, что я не только пианист, но и дирижер, и после оркестра мое самое большое удовольствие — управлять машиной. Я ведь «кондуктор»!»

В это мое посещение Рахманинов опять мне показался таким же, каким я его узнал в Париже, и его серьезность уже меня не пугала. В Нью-Йорке я старался не пропускать концертов Рахманинова, на которых подлинно наслаждался, и вместе с толпой эгоистически требовал «бисов». Между тем, несмотря на всю поразительную силу и свежесть его дивной игры, нельзя было не заметить, каким невероятно усталым он был последние годы. После концертов бывали коротенькие свидания в тесной артистической комнате Carnegie Hall, где, как бы опустошенный своей игрой, Рахманинов, одев белую перчатку, машинально пожимал руки своим бесконечным поклонникам.

Последняя моя встреча с ним была на спектакле оперы «Сорочинская ярмарка» (режиссер был М. А. Чехов, а декорации мои). Мне было радостно видеть довольного Сергея Васильевича. Во время спектакля я сидел позади его, и он, обернувшись, сказал мне, указывая на мою малороссийскую деревню и пригорок с церковкой и тополями: «Вот бы дачку тут мне построить!»

«Дачку» вскоре он и устроил себе, хоть и на американской земле, но, увы, уже перед самым концом своей жизни.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

М. В. Добужинский

Содержание