Его благородные качества, непререкаемый музыкальный авторитет, его глубокий интеллект — все это снискало ему любовь и уважение участников кружка Станкевича.

О близости Лангера к деятелям этого кружка свидетельствуют многочисленные письма Белинского, Станкевича, Боткина, Кольцова, Бакунина и других. «Лангер, — пишет Станкевич Я. М. Неверову 3 марта 1837 года, — чудесный малый — с какою душою — и хорошо знает музыку; при всем том, крайне добросовестный и терпеть не может сухости».

С трогательной симпатией отзывался о Лангере Белинский в письме к Боткину от 4 февраля 1840 года: «Когда Одоевский при мне заиграл лангерову «С богом в дальнюю дорогу»⁹ — во мне душа заболела тоскою и радостью, услышав знакомые и милые звуки. Пожми руку доброму Лангеру. Я часто вспоминаю о нем. Хотя между нами и мало общего, но я все-таки считаю его в числе людей, за встречу с которыми на жизненном пути должен благодарить бога».

Как музыкант, воспитанный в традициях немецкой классической музыки, Лангер имел большое влияние на Боткина. И Боткин верил в него, как в оракула. Тем неожиданнее явилось наступившее впоследствии охлаждение к Лангеру. Причина разрыва с Лангером кроется отчасти в самой натуре Боткина — крайне неустойчивой, подверженной всяческим колебаниям. К тому же в 50-х годах Боткин увлекается творчеством Фердинанда Лангера, младшего брата Леопольда, также известного московского композитора и педагога. Его сочинениям он посвятил прочувствованные строки в статье «Об эстетическом значении новой фортепьянной школы».

Среди московских музыкантов, имевших влияние на Боткина и примыкавших к кругу Станкевича — Белинского, нельзя не вспомнить Франца Ксавера Гебеля (1787–1843) — ученика И. Г. Альбрехтсбергера и аббата Фоглера. В 1817 году он обосновался в Москве, где приобрел известность как композитор и педагог. О нем с большим уважением неоднократно отзываются Станкевич, бравший у него уроки, Огарев, Н. А. Мельгунов. Бакунин в письме к сестрам от 2 января 1840 года описывает «прекрасную» встречу нового года у Боткина, где присутствовали также Л. Лангер и Гебель. Все слушатели в продолжение четырех часов наслаждались струнными квинтетами Гебеля. Автор был в совершенном восторге и под впечатлением незабываемого дня «рассказывал всякому встречному-поперечному, что он только что с музыкального вечера, что Боткин человек очень умный: «Botkin ist ein kluger Kopf, — und was fur junge Leute. So ein Abend lass ich mich zu gefallen, — er ist ganz nach neinem Sinn» («Боткин — умная голова, и что за молодежь. — Этот вечер мне понравился, он вполне в моем вкусе», — Гр. Б.).

Близко сдружившись с Белинским, Боткин всячески стремился зажечь в нем интерес к музыке. Белинский же до болезненности переживал свою неспособность разделить увлечение друга. Белинский и музыка — тема психологически сложная. В плане эмоциональном, непосредственном музыка вызывала в нем сильнейшие душевные отзвуки и переживания, но разобраться в них, а тем более проанализировать их, он не мог, и это его мучительно волновало. «Музыка, музыка, чорт с тобою! — вырвалось однажды у Белинского в письме к Боткину от 12 августа 1838 года. — Хотел бы любить тебя, но должен ненавидеть, потому что ты меня не любишь. Меня не любит все, что я люблю». И тем не менее тонкая, отзывчивая художественная натура Белинского всегда жадно тянулась к музыке. «После оратории «Paulus» (Мендельсона. — Гр. Б.) были толки о том — что бы это значило, что музыка не производит на меня никакого впечатления, а так как впечатление от всякого произведения искусства есть не что иное, как музыкальное состояние, то и должно быть, что у меня нет эстетического чувства», — признается он в письме к Бакунину от 12–24 октября 1838 года.

_________

титуте, а в 1869–1879 годах вел фортепианный класс в консерватории, которую оставил в звании старшего преподавателя «по расстроенному здоровью». Умер он 8 (20) февраля 1885 года. В московских музыкальных кругах его называли «Лангер-Бетховен», в отличие от его сына Эдуарда, известного под именем «Лангера-Шумана». Последний по окончании Лейпцигской консерватории сделался горячим поклонником Шумана и энергично пропагандировал в Москве его музыку. Из сочинений Л. Лангера наиболее известны: Соната для скрипки и фортепиано ор. 9, посвященная Боткину (издана в 1839 году у Т. Гаслингера в Вене), «Похоронная песня Иакинфа Маглановича» на слова Пушкина из «Песен западных славян» (издана в Москве в 1839 году). Двенадцать характеристических этюдов для фортепиано, одобренных советом профессоров Московской консерватории (изд. П. Юргенсона). Ему же принадлежат многие переложения симфонических и камерных произведений Бетховена (изданы за границей), двухручное фортепианное переложение трех песен из оперы «Аскольдова могила», четырехручное переложение «Камаринской» Глинки и другие.

⁹ Этими словами начинается «Похоронная песня Иакинфа Маглановича», столь любимая Белинским, Боткиным, Станкевичем и Бакуниным. Почти с уверенностью можно считать Боткина автором анонимной статьи «Похоронная песня Иакинфа Маглановича» (см.: «Отечественные записки», 1839, т. VI, отд. VII, стр. 87–91).

Именно Боткину поверялись самые сокровенные мысли Белинского о музыке. «Иногда умираю от жажды слышать музыку — иногда слышу около себя запах таких №№ из «Роберта», на которые не обращал никакого внимания. О «Фрейшюце» нечего и говорить — иной раз хоть умереть, а услышать, но именно тут-то и не попадешь, как хочется. Хочу зарядить ходить в оперу. Одно воспоминание о «Лейермане»¹⁰ исторгает слезы. Услышу ли когда? О меломан!» (письмо от 11 декабря 1840 года).

В период 1836–1843 годов Боткин — один из ближайших друзей и наиболее активных корреспондентов Белинского. Их обширнейшая и содержательная переписка — неоценимый документ истории русского общественного и литературного движения. Великий критик был весьма высокого мнения о литературном даровании и художественном чутье своего друга. «Славная статья! — воскликнул он, когда Боткин прочитал ему свою статью о «Роберте-Дьяволе». — Этот малый умеет писать...» (из письма к Бакунину от 1 ноября 1837 года). Еще восторженнее встретил он работу Боткина «Итальянская и германская музыка», о которой писал К. С. Аксакову 10 января 1840 года: «Какова Боткина статья о музыке? Когда я прочел ее, мне стало грустно за свои статьи. Панаев от нее без ума, читал ее другим раз пять и выучил наизусть». Позднее (3–10 февраля 1840 года) Белинский снова обращается к той же статье в письме к самому автору: «После обеда П[анаев] прочел вслух твою статью — и все во мне воскресло, и я вновь принял тебя в себя, и как будто кора спала с меня, мне стало легко и больно, как выздоравливающему. П[анаев] читал с неистовым восторгом (дня два после он перечитывал ее человекам десяти и знает наизусть), а З[аикин], слушая, плакал. В самом деле, какая глубокость мысли и как поэтически и определенно выразилась она! Вот как надо писать! Мне было и больно и стыдно за мои бедные статьи — сии инфузории, никогда не возвышающиеся до выразительного определения». И еще позднее (1 марта 1840 года): «Впрочем, о чем бы ты ни писал — для меня все это мило, прекрасно, умно, одушевленно, согрето. Я не знаю музыки, Гебель для меня не существует, но когда я читаю о них в твоем письме, мне кажется, я сам музыкант, что мне вот только стоит присесть, чтобы навалять квинтету».

Белинский, размышляя над тем, какова роль Боткина в его духовном существовании, пишет своей будущей жене М. В. Орловой 15 октября 1843 года: «У меня есть только один друг, который может иметь и действительно имеет на меня влияние — это Б[откин], но его теперь, «в минуту жизни трудную», нет со мною».

Белинский, без сомнения, верно заметил в Боткине «гармоническое расположение души во всякое время», его мягкую податливость, терпимость, всеядную отзывчивость на неуживающиеся друг с другом влияния. Даже в пору наибольшей близости Белинский, конечно, не мог не видеть идейной неустойчивости своего друга, а главное — его чуждости революционным устремлениям. Вряд ли он мог придать хоть сколько-нибудь серьезное значение и тому, что Боткин одно время увлекся материалистической философией Фейербаха, испытал влияние сен-симонизма или что в статье «Германская литература», опубликованной в 1843 году в «Отечественных записках», широко воспользовался (цитированными без кавычек) мыслями Энгельса из его брошюры «Шеллинг и откровение», хотя Белинский и встретил статью Боткина с полнейшим сочувствием. Не следует преувеличивать и того факта, что в 1852 году за Боткиным в связи со статьей И. С. Тургенева о Гоголе был учинен секретный полицейский надзор. В донесении графа А. А. Закревского в III отделение мы читаем следующие строки: «Василий Петров Боткин имеет звание почетного гражданина и, хотя принадлежит к купеческому сословию, но торговли не производит, занимается литературою и знакомство ведет с иностранцами, учеными людьми и профессорами. Во время жительства в Москве известного Бакунина, впоследствии находившегося за границей, Боткин был с ним в дружеских отношениях и, как говорят, даже помогал ему деньгами. Ведет он себя довольно скромно, но образа мыслей свободного и потому находится у меня под секретным наблюдением. Женат в 1842 году на модистке француженке, с которою теперь не живет, вследствие происшедшей между ними ссоры. С Тургеневым состоит в тесной дружбе»¹¹.

Порою Белинский резко критиковал недостатки Боткина: «В тебе сидит твой опаснейший враг, который может тебя погубить, если ты не возьмешь против него решительных мер, — пишет он 25 октября 1840 года. — Это излишняя музыкальность и фантазм твоей натуры, которая, несмотря на свою мужественную крепость, будучи потрясена какою-нибудь мыслию, расплывается и не может владеть собою, исключительно поддавшись господствующему впечатлению. Холодненькой водицы нужно тебе, Василий Петрович».

Взгляды Боткина никогда не отличались ни устойчивостью, ни ясностью. В этом единодушно

_________

¹⁰ «Лейерман» — «Шарманщик» (нем.), песня Шуберта.

¹¹ Мих. Лемке. Николаевские жандармы и литература. 1826–1885 гг. по подлинным делам третьего отделения С. Е. И. В. канцелярии. СПб., изд. С. В. Бунина, 1908, стр. 207.