Выпуск № 3 (352) | 1968 - страница 49

сходятся почти все его ближайшие друзья. Но убедительнее всего это подтверждают его собственные писания. Неустойчивость глубоко коренилась во всей его пассивно-созерцательной натуре, склонной к преувеличениям, к скепсису и в то же время пылкой, увлекающейся, подвластной колебаниям между «пантеистическим» благодушествованием, сибаритством и неуемной жаждой наслаждений. Нередко находившие на него пароксизмы капризности делали общение с ним крайне затруднительным. А. А. Фет, связанный с Боткиным дружескими и родственными узами, называет его человеком «обоюдоострым», а Герцен — «резонером в музыке», умеющим быть «нестерпимо резким и елейно сладким». В «Былом и думах» Герцен вспоминает, как молодой Боткин самым серьезным образом поучал, что «человек равно может найти «пантеистическое» наслаждение, созерцая пляску волн морских и дев испанских, слушая песни Шуберта и запах индейки с трюфлями». И в то же время Боткин, по свидетельству знавших его, способен был буквально пленять своим утонченным интеллектуализмом, поразительно чутким восприятием сложнейших художественных явлений. «Никто не умеет быть так неумолимо умен, как он, когда захочет, т. е. когда найдет на него охота говорить правду»¹².

Трехлетнее пребывание Боткина за границей (1843–1846) совершенно переродило его: почти полностью прекратилась переписка с Белинским; пути друзей резко разошлись. Став на позиции апологета либерально-западнического направления, противником революционных методов борьбы, Боткин понял, что восстановление контакта с Белинским уже невозможно.

В 1858 году Боткин близко сходится с Л. Н. Толстым. Оба они хлопочут об устройстве в Москве музыкального общества, которым должен был руководить Мортье де Фонтен. Часто встречались они на вечерах А. Д. Столыпина в Петербурге и «наслаждались музыкой». Сколь высоко стоял авторитет Боткина во мнении Толстого, дает представление его письмо от 27 июня (9 июля) 1857 года: «Вы знаете мое убеждение в необходимости воображаемого читателя. Вы мой любимый воображаемый читатель. Писать вам мне так же легко, как думать, я знаю, что всякая моя мысль, всякое мое впечатленье воспринимается вами чище, яснее и выше, чем оно выражено мною»¹³. О своих встречах с Толстым Боткин сообщал своей сестре Марии 22 января 1857 года: «Мы с ним очень сошлись и даже вкусы наши оказались одинаковыми, устраивали с ним музыкальные вечера и вдоволь наслушались Бетховена, которого я уже так давно не слыхал»¹⁴.

Естественно, что в силу эпикурейски-созерцательного отношения к жизни Боткина невозможно представить в роли трибуна или борца, способного постоять даже за свои собственные убеждения. Не отрицая «половинчатости своей натуры», Боткин уже на склоне дней не без горечи признавался, что судьба его не удалась, что ему следовало бы быть профессором. Обладая обширными и основательными познаниями в разнообразных областях искусства и литературы, и особенно искусства западного, Боткин в 1857 году задумал написать историю живописи, для которой усердно собирал материалы в итальянских музеях и монастырях, изучал множество различных источников. Но труд этот остался незавершенным и, по-видимому, безвозвратно погиб. Как истого приверженца романтизма Боткина глубоко увлекала в музыке, да и не только в музыке, «тайна» непостижимо прекрасного. Действенная сила музыки состоит, по его убеждению, прежде всего в том, что, раскрепощая сознание человека, она освобождает его от окружающей «низменной», «вседневной» действительности, возносит «в надзвездные выси». И в то же время музыка для Боткина преимущественно область чувственного гедонистического восприятия, доступная лишь «избранным натурам», «обладающим «печатью высшего духа», способным ценить ее безотчетно и возвышенно. Боткин и впрямь полагал, что «музыка есть выражение чувства, одного чувства, без участия мысли, прямое проявление жизни души. Мысль, собственно как мысль, как сознание сущего, здесь совершенно не имеет места»¹⁵.

В определении социальной роли музыки Боткин опирается на известные слова Гёте: «Сочинения мои не могут быть народными — они не для толпы». В этой мысли, по убеждению Боткина, «выговорена глубокая истина», ибо подлинное искусство в высших его проявлениях «не может быть понято толпою». Однако, развивая эту мысль, Боткин вносит дополнение: «Мы не хотим этим сказать, чтобы на толпу совсем не действовало искусство: напротив, оно действует на нее,

_________

¹²Письмо Н. А. Некрасова И. С. Тургеневу из Рима от 7 декабря 1856 года. Цит. по кн.: А. Н. Пыпин. Н. А. Некрасов. СПб, 1905, стр. 152.

¹³«Л. Н. Толстой. Памятники творчества и жизни», ч. IV. М., 1923, стр. 33.

¹⁴Н. М. Мендельсон. Письма В. П. Боткина к М. П. Боткиной-Фет и А. А. Фету, сб. II. М., Публичная библиотека имени В. И. Ленина, стр. 68.

¹⁵[В. Ботки] — нъ. Итальянская и германская музыка. «Отечественные записки», 1839, т. VII, декабрь, отд. IV. Художества, стр. 2.

но как? — Одни видят в нем забаву, развлечение, занятие от скуки и безделья; в других есть некоторое движение, какая-то скрытая потребность духа, какое-то неопределенное стремление, но погруженное в прозябательную призрачную жизнь, или занятые одними вещественными интересами и бессильные возвыситься над мелочами и предрассудками, они не могут вполне принять искусства, потому что для этого необходимо иметь глубокое образование, духовное развитие или просто особенный дар природы постигать высокое и прекрасное, чему примеры очень редки»¹⁶.

Позднее, уже в 1850-е годы, Боткин постепенно пересматривает свой взгляд на романтизм, дополняет его понимание. «В романтиках, — пишет он, — меня поражало всего больше одно — страшное желание казаться глубокими и сверхчувственными людьми и, скажу мимоходом, если романтики такие невыносимые люди в жизни, то мне кажется это оттого, что никогда они не покидают затаенной мысли о высоте и глубине своей души и по этому масштабу беспрестанно меряют окружающих их людей»¹⁷.

Как в литературе, и в музыке Боткина больше всего привлекали явления западной, преимущественно немецкой культуры. В этом отношении он разделил взгляды и пристрастия, владевшие умами всех участников кружка Станкевича. Для Станкевича, как и для Боткина, музыка составляла не только необходимое дополнение к их эстетическому направлению, но и соответствующим образом настраивала их поэтическую устремленность. Через музыку, входившую в программу кружка, они пытались осмыслить основные вопросы эстетики. Общеизвестны слова Герцена о «философских следствиях», учинявшихся членами кружка «над каждым аккордом Бетховена». Можно не сомневаться, что руководящая роль в этих «следствиях» принадлежала именно Боткину. Он, как и Герцен и Станкевич, не мог в ту пору вырваться за пределы романтико-идеалистической эстетики. Да и сам Белинский, примерно до начала 1840-х годов, оставался, как известно, под ее сильнейшим влиянием. Значительные явления русской музыкальной культуры, в частности творчество Глинки, ими почти не замечались. Трудно поэтому согласиться с Ю. Кремлевым, полагающим, что именно Боткин «был серьезно повинен» в том, что Белинский не сумел должным образом оценить Глинку, ибо «настойчиво направлял музыкальные симпатии Белинского в сторону западноевропейской музыки»¹⁸. В то же время Кремлев справедливо замечает, что «упорное западничество весьма ограничило и сузило прогрессивные тенденции статей Боткина о музыке»¹⁹.

Боткин, хотя и высоко отзывался о творческом гении Глинки, но понять национальную сущность его оперной драматургии не сумел, как это поняли его современники — Одоевский, Неверов и Хомяков. Возможность существования национальной оперы, по Боткину, сводится лишь к наличию в ней драматического элемента. «Коль скоро, — говорит он, — этого элемента нет, национальной оперы быть не может. Если мы от этого общего положения перейдем к русской музыке, то увидим, что по настоящее время она не удовлетворяет всем условиям возможности существования русской оперы. В ней заметно совершенное отсутствие драматического элемента <...> М. И. Глинка, без сомнения, творец национальной русской оперы. Он человек музыкальный в высшей степени, и талант его, нет спора, выше таланта всех русских современных композиторов. М. И. Глинка в «Жизни за царя» сделал опыт создания русской национальной оперы. Почему же, несмотря на множество прекрасных отдельных мест, несмотря на гениальное трио, образец классической чистоты стиля²⁰, музыка этой оперы в целом несколько утомительна? Причина очень проста. Дело в том, что «Жизнь за царя» — опера чисто лирическая, в которой недостает элемента, необходимого для осуществления вполне задачи оперы — драматизма. Ограничив себя сферой русской национальной музыки, М. И. Глинка должен был, по необходимости, подчиниться всем ее требованиям. Создать чего нет, вдруг, не в состоянии никакой гений. Г. Верстовский написал также оперу в русском стиле — «Аскольдова могила» но это не опера, а драма, лирические места которой положены на музыку; это мелодрама, это что хотите, только не опера. Какая же разница между: «Аскольдовой могилой» и «Жизнью за царя»? Та, что М. И. Глинка смело принял затруднение и препятствие и боролся с ними успешно или неуспешно, нет дела, а г. Верстовский благоразумно обошел их кругом»²¹.

_________

¹⁶Там же, стр. 2.

¹⁷В. П. Боткин. Об эстетическом значении новой фортепьянной школы. Соч., т. III, СПб., 1893, стр. 62.

¹⁸Ю. Кремлев. Русская мысль о музыке. Очерки истории русской музыкальной критики и эстетики в XIX веке, т. I, 1825–1860. Л., Музгиз, 1954, стр. 137, 139.

¹⁹Там же, стр. 90.

²⁰Неясно, какое трио имеется в виду Боткиным. В «Жизни за царя» два трио — «Не томи, родимый» и «Ах, не мне, бедному».

²¹В. П. Боткин. Санкт-петербургская итальянская опера в течение декабря 1848 и января 1849 года. «Отечественные записки», 1849, февраль. Смесь. Театральная хроника, стр. 246–247.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание