рена, что музыковеды, присутствующие на нашей «беседе», пришли в науку и журналистику прежде всего потому, что обладали уже большим запасом личных музыкальных впечатлений и знаний, а не заимствовали их только из классных лекций и учебников. Кстати говоря, в 30-х годах учебников не было вовсе, но музыку мы знали куда лучше — особенно XVIII и XIX веков.

Есть основания думать, что сейчас положение с музыкальной «начитанностью» студентов исправляется. Ряд молодых музыковедов, с которыми доводится встречаться в практической работе в редакции, производит очень хорошее впечатление и музыкальным кругозором, и живостью мышления. Но у них тем более растет неудовлетворение постановкой музыковедческого образования в консерватории. Между тем, очевидно, status quo сохраняется еще и потому, что очень неровен по своим способностям и знаниям состав учащихся вузов — историков и теоретиков. Контингент курса определяется не в связи с наличием бесспорно одаренных абитуриентов, а по спущенным «сверху» цифрам приема. Несколько лет тому назад Сергей Сергеевич Скребков с сокрушением говорил, что по приказу министерства пришлось набрать на музыковедческое отделение двадцать пять человек, независимо от их способностей к данной отрасли науки. Сейчас М. С. Друскин подсказал, что в Ленинградской консерватории эта цифра ныне возросла до сорока трех. Несомненно, есть своя логика в подобном увеличении контингента приема, так как с ростом культурных потребностей народа растет и необходимость в расширении педагогических кадров. Однако тогда всю программу обучения историков и теоретиков надо строить с учетом их педагогической специализации (что в то же время не снимает вопроса об улучшении их подготовки в училищах). Но где же найдут пристанище люди, которые по складу своего дарования должны заниматься наукой? Итак, вновь встает вопрос о создании Института музыковедения, при котором и будет существовать научная аспирантура. Партия проявляет всемерную заботу о подготовке новых научных сил во всех областях коммунистического строительства. Это еще раз подтвердило недавнее постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР об улучшении подготовки научных и научно-педагогических кадров. В постановлении отмечается, что количество научных работников, имеющих ученые степени доктора и кандидата наук в нашей стране достигло 169 тысяч, из них докторов наук — 17 тысяч. В стране имеется около 100 тысяч аспирантов, значительная часть специалистов самостоятельно, вне аспирантуры, работает над диссертациями. При крупных высших учебных заведениях культуры и искусства признано целесообразным организовать двухгодичную ассистентуру — стажировку для подготовки высококвалифицированных кадров по исполнительским и педагогическим специальностям в области искусства, сохранив в этих высших учебных заведениях аспирантуру по теоретическим и историческим специальностям искусства. Вместе с тем в постановлении говорится, что научно-исследовательские учреждения и высшие учебные заведения слабо ведут работу по отбору в аспирантуру молодых специалистов, проявивших способности к научным исследованиям. Некоторые диссертации написаны на низком научном уровне, не содержат полезных для науки и практики выводов и рекомендаций. Недостаточно привлекаются к научному руководству аспирантами ведущие ученые. Постановление также констатирует, что министерства и ведомства еще слабо контролируют работу научно-исследовательских и высших учебных заведений, не оказывают им необходимой помощи.

Чем же может помочь в развитии музыкальной науки Министерство культуры СССР? Лучше всего — созданием Института музыковедения. Его задача — повысить ответственность за отбор научных кадров, требовательность к качеству защищаемых диссертаций, расширить связи с жизнью, обеспечить реальное участие научных сил в развитии музыкальной критики, захватывающей все области нашего искусства, активно поддерживающей все новое, передовое, рожденное вновь созданными условиями его бытования в социалистическом обществе. Об этом надо мечтать, но за это надо и бороться.

Бенце Сабольчи

«…ЗАНИМАТЬСЯ ЖИЗНЬЮ МУЗЫКИ…»

— Дорогой профессор, Вам свойственны широкие общественные интересы. Вы рассматриваете науку о музыке всегда под определенным углом зрения, а именно — как соприкасается музыковедение с другими формами проявления общественного сознания. В частности, в моменты, которые, если можно так сказать, являются «точками кипения». Разрешите задать Вам вопрос: каковы, по Вашему мнению, главные проблемы музыковедения в наши дни?

— Мне кажется, что современное музыковедение во всем мире стоит перед новыми задачами. У него выявились новые дела, а старые выросли, приумножились. Прежде всего, за прошедшие десятилетия открылся громадный материал. Нам стала доступна музыка отдаленных эпох и всех континентов. Таким образом, расширились понятия истории музыки, музыкального фольклора. И особая задача — установление между ними более тесной связи.

Другая перспектива этой же работы: теперь мы должны освещать музыку, творчество мастеров прошедших эпох основательнее, детальнее, глубже, чем это делалось когда бы то ни было прежде. Здесь многие методы исследования находятся в стадии зарождения.

Наконец, наша третья задача — больше заниматься самой жизнью музыки: каким образом входит она в повседневный быт людей? Каково ее общественное положение? Почему в определенные эпохи складываются и распространяются те или иные новые стили, новые интонации? Сам вопрос их распространения — тоже прямо касается связи человека с музыкой. Подлинная жизнь музыки — вот к чему должна обращаться со все возрастающим, все более интенсивным вниманием наша наука, различные области музыковедения и музыкальной эстетики.

— Наиболее волнующей областью, составляющей предмет Ваших исследований, является, пожалуй, так называемый музыкальный «язык эпохи». Что, собственно, определяет это понятие?

— Если работа в этом направлении окажется успешной, она, вероятно, проложит новые пути для истории музыки и, может быть, для изучения музыкального фольклора. Под музыкальным языком эпохи мы имеем в виду тот единый способ понимания, ту систему условных знаков, которые в каждую эпоху, в каждом социальном слое настраивают на общий лад, связывают людей, включивших в свою жизнь музыку. Ведь музыку слушают, так или иначе к ней относятся, то или иное в ней находят очень разные люди. И тем не менее это самое «так или иначе», это «то или иное» в определенную эпоху, в определенной общественной среде, в пределах определенного жанра является чем-то единым, цельным. Точно мощный геологический фундамент, залегает язык эпохи в глубине любого музыкального произведения и связывает более легковесное, заурядное с творениями наивысшего уровня. Величайший шедевр не мог бы родиться, если бы не находил опоры в музыкальном языке своей эпохи, если бы не признал его своим, если бы не мог ссылаться на тот запас слов и мыслей, который — хотя бы в какой-то степени — понятен людям. Вот что я назвал бы музыкальным языком эпохи. Очевидно, он — принадлежность как профессиональной, так и народной музыки. Во времена Моцарта музыкальный язык благодаря своей всеобщности имел чрезвычайную «власть». И сейчас он может стать для нас ключом к пониманию музыкальной жизни тех лет — в той же мере, в какой известные, ставшие общими элементы фольклора характеризуют для нас тот или иной временной период народной жизни.

Но здесь же мы сталкиваемся с иной проблемой, особенно острой в наши дни. Известно, что часть публики, причем довольно большая часть, не принимает современную музыку, отвергает ее еще более решительно, чем публика прошедших эпох отвергала музыку, бывшую тогда новой. И тут мы задаем себе вопрос: сколько времени просуществует музыка, оторвавшаяся от людей? И с другой стороны — как же будет обходиться общество без новой музыки, если оно решило игнорировать самое ее существование? Что же, разве оно думает прожить с одной лишь старой музыкой? Жгучие, животрепещущие вопросы, занимающие сейчас во всем мире и композиторов, и исполнителей, и музыковедов. Наверное, трудно дать ответ на эти вопросы. Возьмите изобразительное искусство: у нас есть целый ряд общих проблем, и как раз в области новейших устремлений. Но очевидно, эти заботы общие у нас и с литературой.

— Действительно, здесь сплетение чрезвычайно тесное и многогранное. Но, мне думается, недо-

_________

Среди серий передач Венгерского радио большим успехом пользуются беседы «Форум ученых», где крупнейшие деятели науки Венгрии знакомят слушателей с наиболее актуальными проблемами в своей области. В этом цикле записано и интервью, проведенное Марией Керени с крупнейшим венгерским музыковедом академиком Бенце Сабольчи. Мы публикуем его с незначительными сокращениями.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Бенце Сабольчи

«…ЗАНИМАТЬСЯ ЖИЗНЬЮ МУЗЫКИ…»

Содержание