Выпуск № 3 (352) | 1968 - страница 7

Среди причин, не благоприятствующих развитию музыкально-исторической науки, тут отмечался ложно понимаемый интерес к современности. Я должен это подтвердить. Даже в Институте истории искусств часто приходится с боем отстаивать исторические темы, а людям, занимающимся историей, выслушивать упреки в отрыве от жизни. Вряд ли нужно доказывать, что подобное отношение к истории вытекает из крайне ограниченного понимания современности, которое никак не согласуется с ленинским учением о наследии. В широком смысле слова для нас современно все то, что живет в наши дни, что обогащает духовный мир нашего советского человека. И Бах современен, и Монтеверди современен с этой точки зрения. Каждая эпоха заново открывает великие явления искусства.

Говорят: сколько можно писать о Чайковском? О нем можно и нужно писать столько, сколько будет жить его музыка. И это касается не одного Чайковского, но всех великих композиторов прошлого.

Музыкально-историческая наука должна развиваться по двум направлениям, неразрывно связанным между собой. Прежде всего нужно воспитывать умение широко исторически мыслить, рассматривать явления в многообразных исторических связях и взаимоотношениях. Это одна задача.

Другая задача, не менее важная, — организация источниковедческой работы. Нельзя сказать, что эта работа плохо поставлена у нас: она никак не поставлена. Тут мы резко отстаем от большинства зарубежных стран.

В сентябре этого года мне пришлось участвовать в очередном, 10-м по счету конгрессе Международного общества музыкознания, состоявшемся в Любляне (Югославия). К сожалению, так получилось, что я один там представлял наше советское музыкознание.

Конгресс был открыт докладом крупного западногерманского ученого Ф. Блюме, редактора монументального многотомного издания «Музыка в истории и современности», о состоянии и задачах современной музыкально-исторической науки. Многие положения этого доклада мы можем полностью разделить. Основная мысль Блюме сводилась к тому, что история музыки должна стать частью общей истории культуры. При этом он резко-ядовито критиковал то, что он называл «неопозитивизмом». Под этим определением Блюме подразумевал преувеличенный интерес к источниковедческой работе, когда, по его словам, рукопись больше интересует исследователя, чем само произведение, а работа переписчика представляется больше заслуживающей внимания, чем работа композитора.

Надо сказать, что на Западе действительно есть ряд таких работ, абсолютно бескрылых и бесперспективных. Но я думаю, что нам было бы совсем не плохо кое-что позаимствовать от той скрупулезности и дотошности, с которой западные музыковеды привыкли относиться к документальным материалам.

Я не хочу зачеркнуть заслуги отдельных крупных специалистов в области музыкального источниковедения, имеющих большие заслуги в разработке документальных материалов по истории музыкальной культуры в нашей стране. Но то, что ими сделано, осуществлялось большей частью с помощью личных усилий, «на свой страх и риск», без должной поддержки со стороны искусствоведческих учреждений. Систематической же работы в этом направлении не ведется.

Все крупные (а многие и далеко не крупные) европейские страны выпустили серии «памятников музыкального искусства». Кое-где издали даже несколько таких серий. Западные ученые считают, что задача опубликования музыкальных памятников у них в основном исчерпана и что теперь могут быть найдены только отдельные памятники, случайно оставшиеся вне поля зрения исследователей.

Мы же к этому делу даже еще и не приступили.

Совсем недавно, 12–15 декабря 1967 года, в Мюнхене было проведено совещание комиссии по изучению памятников древнеславянского музыкального искусства, созданной по решению Международного комитета славистов. В совещании участвовали и представители Советского Союза. Основной задачей, которая поставлена перед этой комиссией, является подготовка к изданию серии древнеславянских певческих рукописей. Естественно, что наибольшая часть этой работы падает на нас, советских музыковедов.

У нас имеется огромное количество памятников, для разыскания которых нет необходимости даже предпринимать экспедиции в отдаленные города и местности, так как за нас это уже сделали в прошлом столетии известные коллекционеры А. Титов, И. Вахрамеев, Ф. Буслаев и другие. Собранные ими коллекции певческих рукописей находятся сейчас в крупнейших государственных хранилищах: Публичная библиотека имени Салтыкова-Щедрина, Исторический музей и т. д. Но до сих пор не сделано систематическое научное описание их фондов.

Есть люди, которые могли бы этим заниматься под руководством опытных специалистов. Но они не числятся в штатах и неиз-

вестно, как оплачивать их работу, хотя речь идет о небольших средствах.

Рано или поздно мы должны будем преодолеть свое отставание. Сейчас предпринят большой труд по созданию свода памятников древнерусского изобразительного искусства. Там существуют уже значительные накопления и обширная армия работников. Мы еще не можем ставить задачи такого масштаба, но начать хотя бы с малого нужно. Кстати, у нас есть уже ряд подготовленных публикаций, которые в течение длительного времени не могут увидеть свет. О. Левашова подготовила очень интересную антологию русской песни и романса XVIII века, которая лежит пока без всякого движения. Подготовлены к печати партитуры русских опер XVIII века, но и они не числятся ни в каких издательских планах. Конечно, если источниковедческая работа будет у нас по-настоящему серьезно поставлена, то для этого потребуются соответствующие кадры. И опять встанет вопрос: где и как их готовить? В консерваториях это пока не делается. Ведь многие из оканчивающих наши консерватории музыковедов, вероятно, не имеют даже ясного представления о том, что означает слово палеография, в чем повинны не они, а существующая система образования.

Все эти вопросы нужно поставить на очередь дня и решать их конкретно, по-деловому.

Мы должны быть очень благодарны автору обсуждаемой статьи В. Конен и редакции опубликовавшего статью журнала за то, что они дали нам повод сейчас так широко поговорить на эту животрепещущую тему. Хочется надеяться, что наша беседа не останется без последствий и те организации, от которых зависит практическое решение затронутых вопросов, внимательно отнесутся ко всему, что здесь было сказано.

Е. Черная

Отклики на статью В. Д. Конен пошли как бы по двум руслам: в одних высказываниях подчеркивалось неудовлетворительное состояние нашей музыкально-исторической мысли, в других — недостатки в подготовке музыковедов. На мой взгляд, эти два русла неразделимы. Где бы ни работал ученый — педагогом вуза или в научном институте — он одинаково остро ощущает необходимость общения с одаренной молодежью. Без постоянного, равномерного ее притока, без помощников и продолжателей трудно представить себе плодотворное развитие любой науки. А такого притока в область музыкально-исторической науки давно нет; работа в этой области кажется едва ли не уделом одиночек — сравнительно небольшой группы людей, которым обстоятельства или особый склад способностей помогли остаться верными избранной профессии. А радужных перспектив на появление и быстрый рост молодой смены покамест не предвидится. В этом смысле статья Конен задела действительно больной вопрос.

В сущности, трудно объяснить, как это история музыки, взявшая чуть ли не с начала Октября такой разгон, внезапно (а может, и не внезапно) сникла, захирела, уступив без боя первенство теории. Как и когда произошло отставание? Ведь в 20–30-е годы история музыки была той отраслью музыкознания, которой по праву можно было гордиться: по широте взглядов, по смелости социологического и эстетического анализа, по проникновению в глубь исторических закономерностей, формирующих художественный стиль, молодая советская наука имела несомненные преимущества перед сложившимся, но несколько консервативным музыковедением Запада. Планы разработки важных вопросов были намечены основательно и многообразно. Не случайно именно в эти десятилетия, когда науку возглавляли Б. В. Асафьев, М. В. Иванов-Борецкий и И. И. Соллертинский, начала складываться сплоченная группа музыковедов-историков, — та самая, которая сейчас является оплотом музыкальной мысли.

Почему же за последние двадцать лет так скупо прибывает новое пополнение, почему наиболее способная молодежь, утратив интерес к истории, явно предпочитает специализироваться в области теории?

Я не склонна объяснять это только потрясениями, пережитыми нами в те или иные годы (о чем говорил уже М. С. Друскин), хотя все это, конечно, должно было затормозить развитие исторической мысли. Думается, что не меньшим, если не большим тормозом явилось отсутствие реальной базы, а следовательно, и подлинных стимулов для научной деятельности — я имею в виду отсутствие научной периодики, то есть журналов («Советская музыка», как музыкально-общественный орган, по своему профилю не может выполнять чисто научные функции), специальных выпусков, ученых записок и т. д. Нет у нас и издательства, кровно заинтересованного в публикации работ по музыкознанию; единственному нашему издательству (слито оно или разъединено, не играет роли) не до науки — ему, что называется, и без нее дел невпроворот. Стоит полистать его годовой план, чтобы понять, как выпуск нот, учебников, популярной литературы всей своей массой теснит скромный раздел исследований. Что же, в общем-то планы издательства правильно отражают существующее положение вещей: массовая тяга к музыке и музыкальному просвещению требует

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Е. Черная

Содержание