Выпуск № 3 (352) | 1968 - страница 9

трактаты о музыкальной науке. К сожалению, отсутствие законченного музыкального образования закрывает им путь к специализации в данной области.

Но если может быть такой высокий уровень художественной культуры у молодежи университетской, почему он недостижим у консерваторской? Может быть, наряду с условиями для более полного выявления ее способностей во время экзамена, следует предоставить и большую свободу времени тем студентам, которые с первых же лет сумеют активно участвовать в творческой работе педагога?

Если не устранить подобные препятствия, не создать условия для плодотворного сотрудничества между разными поколениями музыковедов, история музыки вряд ли скоро выберется из переживаемого ею кризиса. Но для того чтобы возродить интерес к ней, недостаточно одних добрых намерений, — необходимы научные журналы, частые дискуссии, то есть все те формы научного общения, которые действительно оживили бы работу историков и влили новые, свежие силы в коллективы институтов, вузов и музеев.

И. Нестьев

Много волнующих вопросов подняла в своей статье В. Д. Конен. Ее тревоги кажутся мне вполне основательными. Падение интереса к истории музыки действительно наблюдается и в практике консерваторий, и в направленности творческих интересов значительной части музыковедческой молодежи.

Сегодня считается хорошим тоном музыкознание технологическое, номенклатурно-структуральное, обращенное к безошибочным, математически выверенным категориям музыкальной анатомии. Музыковеды-аналитики, словно разуверившись в шатких ценностях социологических и историко-культурных концепций, хотят максимально приблизиться к незыблемой прочности точных наук. Тенденция сама по себе, быть может, и оправданная, если учесть, что молодые теоретики вооружены богатейшим арсеналом профессиональных знаний и навыков, знают и любят музыку, проявляют живое стремление к пересмотру застывших схем. Я бы сказал даже, что известный крен в сторону объективного технологизма есть некая закономерная реакция на недавнее обилие декларативных вульгаризмов, не подтвержденных точными аргументами, на всеобщую «девальвацию» узких эстетических нормативов, имевших хождение в конце 40 — начале 50-х годов.

Но что мне кажется досадным в некоторых работах последнего времени — это известный крен в сторону спокойной и научно выверенной «объективности», без определенных эстетико-социологических оценок, без тени собственных культурно-исторических приговоров. В этом проявляется опасность утери тех замечательных завоеваний, которые были достигнуты нашим музыкознанием — в том числе и специально-теоретическим — еще в 20–30-е годы. Проницательное чувство историзма, стремление к гуманитарной широте и энциклопедичности присущи работам не только наших учителей-историков, таких как Б. В. Асафьев, М. В. Иванов-Борецкий, В. Э. Ферман, А. А. Альшванг, но и лучших наших теоретиков (Б. Л. Яворский, Л. А. Мазель, В. А. Цуккерман), фольклористов (Е. В. Гиппиус), исследователей исполнительской культуры (Г. М. Коган) и других.

Можем ли мы мириться с хотя бы частичной утерей этих больших традиций, рожденных в конечном счете нашей революцией, нашей марксистско-ленинской идеологией?

Конечно же, следует очень серьезно подумать о том, чтобы действительно восстановить в правах ведущую роль истории музыки, вооружить ее всеми высшими достижениями как смежных общественных наук, так и современного теоретического музыкознания. Нам нужны высокообразованные и пытливые историки-марксисты, способные творчески исследовать и освоить громадные пласты музыкального прошлого — зарубежного и отечественного. Да, права Конен — необходимо по-новому, по-марксистски осознать и Джезуальдо, и Монтеверди, и нидерландских полифонистов, а с другой стороны, и Шёнберга, и Малера, и Хиндемита, и Веберна (это ведь уже тоже история!). Никто за нас этой трудной работы не сделает. Во всяком случае многие труды западноевропейских историков при внимательном рассмотрении оказываются для нас мало приемлемыми — то ли в силу идеалистической методологии, то ли из-за обилия бескрылой и описательной фактографии.

Согласен с тем, что следует воскресить интерес советских историков к отдаленным и малоизученным эпохам западноевропейской музыки. Никогда не забуду, с каким страстным проникновением в дух эпохи рассказывал об этих периодах М. В. Иванов-Борецкий: музыка Ренессанса и барокко воскресала в его лекциях с такой сочной наглядностью, словно на полотнах Брейгеля или Дюрера. Вспоминаю одну недавно мною прочитанную работу вен-

герского историка Бенце Сабольчи об итальянской музыке XVI века: талантливый исследователь сумел так глубоко и диалектически остро вскрыть проблемы «интонационного кризиса» той переломной эпохи, что неожиданно осветились новым светом мучительные проблемы музыкального авангарда XX века. Избегая прямолинейных аналогий и вообще даже не ссылаясь на сходные явления современного искусства, автор незаметно привел читателя к оптимистическому выводу о неизбежности преодоления кризисных явлений, о неодолимой победе позитивных художественных ценностей. Так, казалось бы, «отвлеченное» исследование о далеком прошлом приблизило нас к осознанию самых сложных закономерностей искусства сегодняшнего дня.

И конечно же, нашим молодым ученым необходимо глубоко изучить малоисследованные проблемы русского музыкального искусства до XVIII и XIX веков: выявить древние сокровища русской музыки, сделать их достоянием всего культурного человечества. Здесь мы явно отстаем от специалистов по русской архитектуре и живописи. Побывайте сегодня в архитектурных заповедниках на острове Кижи, или в Кириллово-Белозерском монастыре, или в Ростове Великом — какой жадный интерес проявляет современная молодежь — да и не только молодежь — к этим нетленным творениям русского художественного гения! Поинтересуйтесь работой древнерусской группы в Институте истории искусств, в которой ныне с увлечением участвуют десятки квалифицированных специалистов со всей Москвы. Что можем продемонстрировать в этой области мы, музыковеды? Пока, к сожалению, лишь очень и очень немногое.

Пора серьезно, по-государственному решить вопросы организации у нас исследовательской работы в области истории музыки. Можно ли мириться с тем, что работа эта ведется вразнобой, несколькими небольшими группами, не связанными друг с другом? Что по существу отсутствует единый координационный центр, способный возглавить и спланировать усилия многих коллективов? Что Академия наук СССР с легким сердцем изгнала из своих стен всю область искусствознания, считая ее, видимо, делом несерьезным и ненаучным?

Может ли нормально развиваться музыкально-историческая наука без необходимой библиотечной и библиографической базы? Вопрос, казалось бы, не дискуссионный... Между тем у нас в Москве, в культурном центре огромной страны, по сути дела нет ни одной солидной музыкальной библиотеки, открытой для общего пользования. Библиотеки Московской консерватории и Союза композиторов ютятся в жалких, неприспособленных помещениях. Не каждый имеет право ими пользоваться. Многие музыкальные издания, принадлежащие консерваторской библиотеке, по существу недоступны для читателей, так как за отсутствием места упрятаны в далекие подвальные помещения.

Союз композиторов, широко расселившийся в десятках кабинетов своих непрерывно растущих департаментов, не находит средств, чтобы достойно разместить нотную библиотеку, превратить ее в настоящий научный центр с читальным залом, фонотекой, солидным библиографическим кабинетом.

Не может похвастаться масштабностью, научной углубленностью своей работы и музыкальный отдел Библиотеки имени В. И. Ленина. В этом мы непростительно отстаем от музыкальных библиотек зарубежных стран. Побывайте в соответствующих отделах национальных библиотек ГДР, Венгрии, Польши, Чехословакии. Во главе этих учреждений, почти как правило, стоят видные ученые-музыковеды, доктора наук, известные своими публикациями ценных музыкально-исторических памятников. В руководимых ими библиотеках, обильно пополняющихся нотными и книжными изданиями из многих стран мира, ведется большая научно-библиографическая и исследовательская работа. Можно ли мириться с тем, что советские музыковеды оказываются в более стесненных, прямо скажем, убогих условиях в сравнении с их немецкими или венгерскими коллегами?

На очень жалком уровне находится и научно-библиографическая работа в наших крупнейших музыкально-научных центрах. Никто не занимается должной разработкой отечественной периодики, особенно газетной, где «спрятано» множество забытых статей по музыке, подчас очень ценных. Любой историк, обращаясь к новой для него теме, должен заново начинать самостоятельный, чрезвычайно трудоемкий библиографический поиск, не рассчитывая на помощь библиографов.

И все же наиболее уязвимый момент обсуждаемой проблемы — это кадры, новые талантливые кадры музыковедов-историков. Все зависит от того, сумеем ли мы подготовить достойную научную смену, способную двинуть вперед дело развития музыкально-исторической науки. Мне кажется, что резервы для выдвижения таких специалистов у нас есть. Сужу по музыковедческой молодежи, обучающейся сегодня в Московской консерватории. Бывая на семинарских обсуждениях курсовых работ, я убедился в том, что многие студенты-музыковеды вовсе не столь равнодушны к проблемам истории. Есть среди них живые, пытливые люди, по-настоящему любящие музыку, знающие иностранные языки,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

И. Нестьев

Содержание