ние той или иной фразы Антонина Васильевна вносила легкие коррективы в виде изменения членения слов, или переноса паузы и т. д. Но такие редкие отступления от авторского текста были настолько продуманы, обоснованы и оправданы, что воспринимались как необходимая редакция, украшающая и подчеркивающая замысел автора.

Певица очень любовно относилась к штрихам. Например, staccato в ее исполнении наполнялось различным содержанием — звучало то нежно, то шаловливо, то повелительно. Какое эмоциональное разнообразие вкладывала она в, казалось бы, одинаковые штрихи в арии Царицы Ночи или полонезе Фелины! Большое значение придавала Антонина Васильевна portamento, особенно когда мелодия «поднимается» снизу вверх. Добивалась эластичности, полетности, если можно так сказать, элегантности звучания.

Нежданова считала, что умение владеть portamento определяет культуру и вкус певца. Сама она обладала этим умением в высшей степени. Недаром рецензии в парижских газетах в период ее гастролей в Grand Opera отмечали «несравненное владение portamento, которое буквально таяло в воздухе».

Замечательная певица считала, что этой краской надо пользоваться продуманно и очень осторожно, тогда она станет одной из самых задушевных, сердечных. Звук должен быть прозрачный. «Жирный» же мазок делает этот штрих вульгарным.

*

Антонина Васильевна прожила роскошную жизнь в искусстве. Она много трудилась и любила труд. Да иначе и не могло быть. Она радовалась достигнутому и стремилась к новым задачам.

Благодаря долгим часам работы по усовершенствованию своего певческого аппарата, она выходила на сцену во всеоружии технических достижений, свободная для творчества, готовая щедро дарить людям свой талант. Она заражала их любовью к искусству, заставляла находить красоту в людях, в жизни. Одно ее появление на сцене создавало в зале атмосферу праздничной приподнятости. Во время Великой Отечественной войны певица выступала в госпиталях, на заводах, пела по радио и ее голос звал к победе.

Она призывала певческую молодежь трудиться, чтобы овладеть самым сильным оружием — оружием, облагораживающим человеческие чувства.

Гении рождаются раз в столетие, а может быть, и того реже. Их нельзя повторить. Но учиться у них надо.

С. Лемешев

ЧУДО ИСКУССТВА

Я, к сожалению, не слышал Антонину Васильевну Нежданову в ряде ее коронных ролей. Виной, вернее бедой моей, было то, что я стал завсегдатаем Большого театра только с консерваторских времен. Мне удалось услышать ее только в трех партиях — их я запомнил на всю жизнь — это Марфа в «Царской невесте» Римского-Корсакова, Эльза в «Лоэнгрине» Вагнера и Манон в одноименной опере Массне. Впечатлениями, полученными от двух первых партий, я поделился с читателями в своей книге «Путь к искусству», ничего, однако, не сказав о Манон. Почему? Не знаю. Вероятно, это сопереживание лежало так глубоко в тайниках моей души, что я тогда не нашел нужных слов. И вот только сейчас, ознакомившись с письмами к Неждановой прославленных мастеров сцены К. Станиславского и В. Рыжовой, замечательного художника К. Юона, с письмами самой Антонины Васильевны к Николаю Семеновичу Голованову и, наконец, снова воскресив в памяти свои воспоминания о ее выступлениях на сцене Большого театра и один счастливый случай, когда мне самому довелось петь в концерте Неждановой, я почувствовал необходимость дополнить высказанные мною ранее впечатления. Прочитав строки Станиславского о том, что за всеми лучшими созданиями певицы «с пленительным обаянием встает ясный, радующий и величайший образ художницы», ее «жизнерадостность и легкость большого мастера», или свидетельство Юона о том, что Музыка неждановского пения воспринималась им «всегда как-то символически, как голос вечно женственного начала жизни», я глубже понял особенность творческой индивидуальности певицы. Здесь не обойдешься одним словом, даже с несколькими восклицательными знаками или броским

заголовком: «Русский соловей». Выражаясь современным языком, в Неждановой счастливо соединился целый комплекс черт, который и сделал ее членом «тройственного союза» (Шаляпин — Нежданова — Собинов), прославившего на весь мир не только русскую вокальную школу, но и музыкальный театр.

Неземной звук благороднейшего тембра, великолепный актерский темперамент, богатейшее сценическое мастерство рождали истинное чудо искусства. Такому художнику подвластно все. До сих пор мы с удивлением и восхищением говорим о преображении гиганта Шаляпина в худого изможденного Дон Кихота. Но ведь и крупная, высокая Нежданова превращалась в худенькую тонкую Снегурочку — лесное дитя Мороза и Весны, или юную Джульетту, стоящую только на пороге отрочества. Для всего этого мало иметь только завораживающий голос, необходимо обладать еще точным ощущением театрального образа. Антонина Васильевна обладала таким ощущением. Помню, слушая Нежданову и Собинова в «Манон» Массне, мы, как истину, принимали слова, спетые Собиновым — Де Грие: «Ее имя Манон. Ей — шестнадцать лет». И мы свято верили, что Манон Неждановой действительно шестнадцать — так по-молодому звучал ее голос, так непосредственно и наивно пела она. Да и собиновский Де Грие относился к ней, как к милому подростку,— мягко, с едва видимым оттенком старшинства (хотя в действительности все было наоборот). Как и в «Царской невесте», меня потрясла последняя сцена. Видеть оскорбленную и униженную Манон — Нежданову было невозможно без слез. Такой беззащитной и очаровательной выглядела ее героиня.

Живет во мне и еще одно дорогое воспоминание. В 1931 году я поступил в труппу Большого театра и в первый же сезон исполнил все лирические партии в операх, входивших в ее репертуар. И вот однажды после одного из спектаклей, не помню сейчас какого, в дверь моей артистической комнаты постучали. Думая, что это кто-то из партнеров по сцене, я сказал: «Войдите». И на пороге показалась Нежданова. Я просто прилип к стулу, хотя отлично знал, что мне просто необходимо хотя бы встать. Нежданова с улыбкой вошла, поблагодарила за полученное, как она сказала, удовольствие, поздравила со вступлением в труппу Большого театра и неожиданно спросила, не соглашусь ли я спеть на ее творческом вечере две сцены из «Травиаты». Я не растерялся, не испугался, а, наоборот, с каким-то мне самому непонятным воодушевлением согласился. И только придя домой и несколько опомнившись, решил, что сделал страшную ошибку. Ну, зачем, зачем я согласился петь с самой Неждановой! Но отказываться было поздно. До концерта оставалось всего три дня. И все это время я работал над партией Альфреда, хотя знал ее, как говорится, «назубок». Но чувство ответственности, переживаемое мною, не позволяло сделать хотя бы передышку.

И вот, наконец, настал день концерта, подробности которого отчетливо сохранились в моей памяти. Ярко вспыхивают софиты в Большом зале консерватории, и мы трое идем к двери. Помню, я пропускаю вперед Антонину Васильевну. Меня, в свою очередь, пропускает Николай Семенович Голованов. Так, «зажатый» с двух сторон этими великолепными, именитыми исполнителями, я выхожу на сцену. В зале буря аплодисментов. Отчаянно волнуясь, я становлюсь рядом с Неждановой и… чувствую себя мальчишка-мальчишкой, нахально занявшим место в этом потрясающем музыкальном дуэте. В голове у меня была только одна мысль: как бы удержаться на художественном уровне концерта, не испортить своим «вмешательством» впечатления от Неждановой. Начал я довольно робко, но вскоре почувствовал, что Антонина Васильевна принимает меня как «Альфреда» всерьез, отвечает мне взволнованно и увлеченно. Надо сказать, что голос ее и в ту пору звучал ярко, свежо. Вторую, вернее, последнюю сцену из «Травиаты» я пел уже уверенно, поддержанный Неждановой, которая раскрывала образ Виолетты очень динамично. В первой сцене она была сначала очень энергичной, оживленной, а затем словно бы задумывалась над своей судьбой. В последнем акте ее героиня старалась всеми силами скрыть свой недуг, проявляя мужество и благодарную нежность к Альфреду.

Кончили мы, и раздался гром аплодисментов. Но я судил свое исполнение не по ним, а по глазам Антонины Васильевны и Николая Семеновича. Нежданова сказала мне, что петь со мной ей было «удобно и интересно». Так, напутствуемый этими словами, я и поехал домой, испытывая непередаваемое чувство восторга от сознания, что пел с Неждановой и что аккомпанировал нам Голованов.

Сегодня, в год 100-летия А. В. Неждановой, я еще раз отчетливо понял, что наше вокальное исполнительство имеет трех Великих мастеров, подняться до которых пока никому из нас не удалось. И имена их — Шаляпин, Нежданова, Собинов.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

С. Лемешев

ЧУДО ИСКУССТВА

Содержание