Телепоказ и в этой части передачи был точным: камера двигалась то быстро, подчас порывисто, словно по-южному темпераментно, то останавливалась на каком-либо выразительном типаже — залихватском парне, галантной деликатной барышне с манерами почти великосветской дамы («почти», потому что вдруг какая-нибудь небольшая деталь подчеркивает в образе комическое начало). Превосходно была показана темпераментная пляска М. Мордасовой, исполнившей частушки на мелодию «Барыни».

Все более глубокое проникновение в различные пласты народного художественного быта — важнейшая задача наших профессиональных хоров. Однако их творческая деятельность ни в коей мере не заменяет самого фольклора (а тем более не может олицетворять собой главную форму современного бытования фольклора, как предполагают иные музыканты).

В статье Т. Лукьяновой и И. Земцовского «Внимание исполнительству в фольклоре!»² справедливо говорится, что «…нет никаких оснований считать песню, воспроизведенную на современной сцене, той же самой песней, что звучала в естественной для нее среде. Сцена вольно и невольно деформирует исполнительский стиль. Явление жизни становится явлением искусства, субъектом концертной эстрады». Поэтому никак нельзя согласиться с тем, что на телеэкране последнее время совсем не появляются фольклорно-этнографические ансамбли, о которых я говорила в начале статьи. А ведь передачи с их участием, практиковавшиеся прежде, имели немалый успех. Пусть вспомнят работники фольклорной редакции телевидения, сколько раз участники названных ансамблей, абсолютно из искушенные в тонкостях сценического мастерства и телевизионной специфики, уже одним своим репертуаром, не говоря об особенностях их манеры, подсказывали (а то и невольно диктовали) форму телепередачи. Инсценируя, к примеру, посиделки, северянки непременно запели бы именно «посидочные» песни, а распевая хороводные, пошли бы «хороводы играть». Этих исполнителей невозможно было бы, пожалуй, заставить петь хороводные с прялками или вязаньем в руках; они бы попросту не поняли, чего от них хотят. Да и сделать передачу статичной с этими исполнителями было бы мудрено; они бы просто «не поддались» такой омертвляющей корректуре, напели и наиграли бы всякие песни — и «долгие», и «короткие», и плясовые, и свадебные, и хороводные… Оставалось бы только отобрать и скомпоновать живой, контрастный материал.

Думается, телевидению следует в ближайшее время возобновить контакты с народными исполнителями. Разрыв с живыми носителями фольклора может нанести ощутимый ущерб делу развития советской культуры, корни которой уходят глубоко в многонациональные народные традиции.

Б. Владимирский

ИГРАЕТ СИМФОНИЧЕСКИЙ ОРКЕСТР

Как известно, на телевидении долгое время симфоническая музыка, в том числе советская, звучала редко. Предпочтение отдавалось песне, преимущественно эстрадной, которая длительный период буквально заполоняла эфир. При этом стала уже привычной некая театрализация этих песен, бытующая и по сей день. Во время исполнения певица или певец то спускается по нарядной бутафорской лестнице, то разгуливает на лоне живописной природы, то с трудом просматривается сквозь аксессуары сценической «роскоши»… Они предстают перед телезрителями то крупным планом, то мелким, то в профиль, то в анфас. Причем все это нисколько не влияет на характер звучания: где бы ни находился артист — его голос с помощью радиоусилителей звучит одинаково громко. Словом, чувство, меры и художественного вкуса не всегда, увы, присутствуют в таких передачах. Но самое, пожалуй, прискорбное (о чем уже не раз писали), что подобная театрализация, как правило, не имеет отношения к содержанию песен.

Однако сегодня речь идет не о пропаганде песенного жанра, хотя тема эта серьезная и важная. Сегодня речь о другом: как звучит в эфире «большая» музыка. Остановлюсь на передачах двух праздничных дней — 8 и 9 мая. Прежде всего хочется выразить удовлетворение по поводу самого факта таких передач: не секрет, что совсем еще недавно львиная доля телевизионного времени, именно в праздничные дни, отдавалась опять же легкой эстрадной музыке, к тому же — часто невысокого вкуса. Теперь положение явно изменилось к лучшему.

8 мая Симфонический оркестр Ленинградской филармонии под управлением Ю. Темирканова исполнил Шестую симфонию Д. Шостаковича. С первых же тактов перед слушателями развернулась глубоко эмоциональная драматическая картина, лишенная какой-либо описательности, с динамическими сопоставлениями цельных пластов оркестровой ткани, с взаимосплетениями прозрачных тем, с трагическими всплесками-кульминациями. Может быть,

_________

² См.: «Советская музыка», 1973, № 3.

ни в одном другом Largo (первая часть) из симфоний Шостаковича не ощущаются столь сильно взволнованность композитора, его предельное беспокойство, порожденное предчувствием надвигающейся беды (симфония написана композитором непосредственно перед Великой Отечественной войной).

Те же настроения присутствуют в Скерцо и Presto (вторая и третья части), хотя они резко контрастны первой части по образному строю, инструментовке и ритмике. Гротеск, насмешливость этой музыки не могут скрыть чувства беспокойства.

И все же, мне кажется, что ни само исполнение этой симфонии, ни ее «показ» не помогли телеслушателю почувствовать всей глубины одного из самых выдающихся творений Шостаковича. Мало того, я думаю, что авторы передачи невольно обеднили произведение, в чем-то помешали его восприятию. Еще до того как зазвучала музыка, на экране демонстрировался некий пейзаж, призванный, очевидно, по мнению авторов передачи, ввести телезрителей в круг образов симфонии. Увы, он не выполнил этой функции, хотя бы в силу своей невыразительности.

То же самое можно сказать о всей зрелищной стороне телеконцерта.

В самом деле, трудно получить цельное впечатление от музыки, когда на экране дирижер, большей частью один, мерно взмахивающий руками, сосредоточенно, с каменным, суровым выражением лица, вглядывающийся в партитуру и лишь изредка, «искоса», бросающий взгляд на оркестр; когда «глаз» телеобъектива много раз демонстрирует одни и те же почему-то полюбившиеся режиссеру и оператору инструменты. Так, насыщенное звучание всего оркестра сопровождалось показом движущегося смычка контрабаса, затем внимание зрителей было сконцентрировано на фаготе… Поочередно на экране возникали артист, играющий (кстати, хорошо) на флейте-пикколо, частокол труб и тромбонов, группы скрипачей, виолончелистов и снова контрабасы, к которым авторы телепередачи явно питают особые симпатии. От всего этого мельтешит в глазах до головокружения; частая смена множества зрелищных эпизодов заставляет забыть о музыке. Еще хуже, когда то, что мы видим, не соответствует тому, что мы слышим, например; звучит кларнет, а показываются скрипки, играют все струнные, а на экране один скрипач.

Стараясь абстрагироваться от «изображения», я слушал удивительную музыку, восприятию которой, впрочем, мешала отчасти память об исключительнейшем исполнении этой симфонии оркестром Ленинградской филармонии под руководством Е. Мравинского. Возможно, сказались и недостатки записи: отсутствие глубины звучания, ощущения компактности, рельефности. Однако в результате и зримая, и слышимая сторона передачи лишили телезрителей точного представления о выдающемся произведении нашего великого современника.

В те же дни по той же первой программе Центрального телевидения прозвучала Вторая симфония Бородина в исполнении Симфонического оркестра Центрального телевидения и Всесоюзного радио под управлением М. Шостаковича. Включение симфонии, носящей название «Богатырской», в программу передач Дня Победы было не только уместным, но, более того, закономерным. Эта музыка помогала советскому народу бороться с фашизмом; в дни тягчайших лишений и потерь она звучала в эфире как голос неукротимого мужества, а в дни побед — как гимн великому народу.

Телевизионное исполнение симфонии Бородина, к сожалению, было далеко не безупречным. Вновь немало было сделано для того, чтобы отвлечь от музыки: бесконечный калейдоскоп кадров и в то же время назойливая их одноплановость (вновь пристрастие к контрабасам!), частые неоправданные смены групп инструментов и уж совершенно непонятное появление в финале на экране движущейся телекамеры. С точки зрения акустики симфонии явно недоставало «низких» частот: все звучало весьма плоскостно, причем в несколько излишне убыстренных темпах.

И все же, несмотря на эти недостатки, почти заново созданный оркестр в этом своем выступлении показал, что уже обладает безусловными достоинствами: хорошим строем, сплоченностью оркестровых групп, артистической увлеченностью.

А к вечеру в День Победы на экране появился столь редко концертирующий в последнее время К. Иванов. Под его руководством Большой симфонический оркестр Центрального телевидения и Всесоюзного радио исполнил финал Пятой симфонии Чайковского. Творение Чайковского оказалось выбранным удивительно точно: оно прозвучало тотчас после «Минуты молчания». В целом вся передача получилась более органичной, чем предыдущие (хотя и здесь не обошлось без демонстрации игры на контрабасах). Нельзя не отметить достоинств исполнения и записи: отличной уравновешенности звучания оркестровых групп, живого ощущения музыки.

Несколько общих соображений по поводу пропаганды так называемой «серьезной» музыки по телевидению. Как я уже говорил, ее стали играть значительно больше, чем прежде. Однако многое, слишком многое из классического наследия все еще остается за пределами голубого экрана. Кроме того, даже одно-, двукратное исполнение той или иной партитуры — это еще не пропаганда. Да и техническое качество передач далеко от совершенства. Мне довелось, например, два раза за последнее время послушать Третий концерт Рахманинова для фортепиано с оркестром. Однажды его играл молодой пианист В. Фельцман, оркестра при этом почти не было слышно. Второй раз по трансляции из Большого зала консерватории передавалась запись Я. Флиера. Оркестр звучал хорошо, но на сей раз фортепиано оказалось не «в фокусе».

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Б. Владимирский

ИГРАЕТ СИМФОНИЧЕСКИЙ ОРКЕСТР

Содержание