Интервью:

... С Игорем Маркевичем

— Известно, что Вы свободно владеете шестью языками. Кто Вы по происхождению?

— Я родился 27 июня 1912 года в Киеве в семье землевладельцев. Наша семья жила на Украине. Когда в 1960 году я вновь приехал в Россию, я посетил деревню, где мы жили. Я встретился с крестьянами, которые помнят меня годовалым ребенком.

— Кто первый ввел Вас в мир музыки?

— Мой отец. Он был прекрасным музыкантом, по-настоящему даровитым, своеобразным пианистом. Он учил меня играть на фортепиано. Он привлек мой интерес к техническим проблемам. Но вообще к музыке я приобщился раньше, чем научился говорить, — в самом раннем возрасте я постоянно напевал те мелодии, которые отец играл на фортепиано.

— Собирались ли у Вас в доме интересные музыканты?

— Не очень много. Но общекультурные (в том числе музыкальные) традиции в нашей семье существовали. В свое время в нашем доме бывал в гостях Глинка. Мои предки принимали участие в борьбе за освобождение Украины. Мой прадед первым написал историю Украины. Он был близким другом Глинки.

Наша семья была довольно крепко связана с освободительным движением в России — среди моих родственников были декабристы.

— Когда Вы покинули родину?

— Мы уехали за границу вследствие болезни моего отца. Это произошло еще накануне первой мировой войны. Таким образом, наш отъезд отнюдь не был вызван политическими мотивами, и нас никогда не считали эмигрантами. Детство мое прошло в Швейцарии. Там мы жили, когда совершилась революция, там умер мой отец, когда мне было 10 лет. Я учился в школе в Веyе, где в основном и изучил иностранные языки. Слушал прекрасные концерты Швейцарского симфонического оркестра под управлением молодого Эрнеста Ансерме.

— Когда было напечатано Ваше первое произведение?

— Мне было 13 лет. Альфред Корто познакомился с одной из моих композиций и убедил мать отвезти меня в Париж. В том же 1925 году я поступил в Ecole Normale. Моими занятиями по контрапункту и гармонии руководили Надя Буланже и Поль Дюка, а по фортепиано — Корто.

— Кроме Корто и Буланже с кем Вы встречались и работали из наиболее интересных людей того времени?

— С Сергеем Дягилевым. Мне исполнилось 16 лет, когда он заключил со мной контракт на два сочинения; это был последний его контракт перед смертью. Одно из моих сочинений для Дягилева — балет «Платье императора». Он не увидел сцены. Пикассо собирался писать декорации, а Лифарь — создать хореографию.

— Кажется, в Лондон в первый раз Вы приехали с ним?

— Да. Дягилев попросил меня написать концерт для фортепиано, который я исполнил в «Ковент-Гардене» в июле 1929 года во время сезона «Русского балета». Его играли в качестве интерлюдии между двумя хореографическими представлениями. Через два месяца Дягилев умер.

— Думали ли Вы в то время, что Вас ждет композиторская карьера?

— Я могу разграничить свою жизнь на отдельные периоды. Первый период, от 1914 до 1940 года, — композитор. Второй период, после второй мировой войны, — дирижер. Третий период отличается от второго. Сейчас совсем иная жизнь, чем раньше, ее темп гораздо быстрее. Два или три существования невозможны в течение одной обычной жизни. Я перестал быть композитором по очень глубоким причинам. Пожалуй, они слишком личные, сугубо личные, чтобы я мог их объяснить.

— В 30-х годах Вы написали много произведений. Огорчает ли Вас то, что сейчас они редко исполняются?

— Нет! Я думаю, что, если они хороши, временное забвение им не страшно; они могут подождать.

— Когда Вы дирижировали в первый раз?

— В 1932 году. В 1933 году дирижировал своим сочинением — «Гимном» — в тем концерте, в котором Стравинский дирижировал «Байкой про лису, петуха, кота да барана». Там присутствовал Герман Шерхен¹. Он услышал меня и выразил желание позаниматься со мной, так как счел, что я обладаю талантом дирижера. Я при-

_________

¹ Герман Шерхен (1891–1967) — немецкий дирижер, автор ряда учебников по дирижированию.

нял его предложение и не жалею об этом: я многим ему обязан. В течение двух лет я был почти все время рядом с ним, мы вместе ездили и посещали репетиции. Но учиться у него оказалось очень трудно, потому что у него был сложный характер. Бывало, он звонил мне по телефону в три часа утра и говорил: «Я свободен, приходите заниматься». Занятия проходили беспорядочно, но весьма интересно. Я считаю Шерхена необыкновенным дирижером, великим пионером: ведь как дирижер он открыл даже больше того, что сам мог сделать. Он был первым, кто понял, что дирижирование — это наука, и изложил свою систему в отдельной специальной книге.

— Начало второй мировой войны застало Вас в Италии. Что Вы там делали?

— То, что я приехал в Италию именно в 1940 году, было простым совпадением.

— Вы принимали участие в Сопротивлении?

— Да. Моя работа состояла главным образом в том, чтобы подбирать людей в партизанские отряды. В моей маленькой комнате стоял пресс для печатания газет. Писал статьи. Движение Сопротивления в Италии складывалось очень сложно. Подпольная деятельность крайне затруднялась тем, что в наши ряды проникали фашисты. Ужасные репрессии! Вы не смогли бы меня тогда узнать, настолько я был худ. Питание кошмарное, а воды лишь столько, чтобы не умереть от жажды.

— Что случилось непосредственно после окончания войны?

— Меня чуть не расстреляли англичане. Меня схватили и стали спрашивать, кто я такой. На своем велосипеде я, очевидно, смахивал на шпиона. А когда начал объясняться на моем плохом английском языке, говоря: «Я музыкант, дирижировал на Би-Би-Си», — они были, конечно, удивлены. Я выглядел как нищий; обросший — уже неделю я не брился. Наконец они выяснили, кто я. Мне предложили возглавить работу оркестра на радио, и в течение трех лет я руководил флорентийским ансамблем «Маджо музикале».

— Где Вы дирижировали в Англии в первый раз после войны?

— На Би-Би-Си в 1948 году, но особые воспоминания связаны у меня с оркестром филармонии. Когда я приехал, она существовала уже 7 или 8 месяцев. У пульта стояли такие мастера, как Фуртвенглер, Караян, Исай Добровейн и Клёцки. Работу, проделанную нами в то время, я считаю едва ли не самой интересной в моей жизни, Я дирижировал одним из лучших ансамблей в мире. Все относились ко мне с необыкновенной добротой, и при записи мы репетировали до тех пор, пока не достигали совершенства. Редко случается, чтобы подобрались такие музыканты. Они были молоды и хотели играть как можно лучше. Когда я настоял на том, чтобы записать на пластинку «Весну священную» Стравинского, пьеса эта все еще считалась весьма проблематичной и малоизвестной. Оркестр никогда прежде не исполнял ее. Запись провели за шесть часов — значительное достижение для того времени (1949–1950). Трудно сказать что-либо большее в пользу коллектива. Спустя шесть или семь лет я снова записал «Весну» — на этот раз стерео — с тем же оркестром. Сравнивая ее со старой, нахожу огромный прогресс с точки зрения звучности. Мое понимание пьесы и понимание ее музыкантами претерпело изменения. В первый раз я сделал акцент на агрессивную сторону композиции. Теперь она звучала лиричнее и экспансивнее.

— «Весна» — не только одна из самых известных Ваших записей, но, вероятно, и самое знаменитое Ваше исполнение на концертной эстраде. Несколько дней назад, когда Вы дирижировали ею, основной реакцией явилось удивление от совершенного контроля, который Вы смогли осуществить на столь сложных ритмах, ни на момент не позволив им прозвучать механистично.

Динамика была точно построена, а оркестровые краски прекрасно нюансированы. Чтобы поддерживать эти музыкальные качества во время исполнения большого и волнующего произведения и в то же время верно передавать замысел композитора, дирижер должен иметь очень острый слух или специальный интерес к акустике.

— Действительно, долгие годы меня преследовала какая-то мания ко всему, что связано со слухом. Я глубоко изучал перспективу слуха и звучности оркестра. Летом в Швейцарии ходил на прогулку с младшей сестрой, завязав глаза. Наконец достиг успеха — мой слух развился не только музыкально, но и поэтически: когда в саду падали яблоки, я мог сказать сестре, где они падают и сколько их. Однажды по различным оттенкам жужжания пчел я смог отгадать, что на гнилую яблоню сели три пчелы.

— В самом деле, чистота игры, независимо от того, насколько плотна оркестровка, всегда производит впечатление в Вашем исполнении.

— Конечно, и композиторская работа помогла мне в отношении яркости и нюансов. Но чистота — основное мое требование; она занимает первое место — перед стилем и выразительностью. Этим объясняется мой повышенный ин-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Интервью:

... С Игорем Маркевичем

Содержание