Замыслы и свершения

Г. Геодакян

Большое событие

...Опять легенда, сказка. Опять невинно страдающие влюбленные. И опять на их пути — насилие, злоба, коварство. Сколько раз все это уже было темой опер и балетов! И как часто устоявшиеся традиции ее толкования подменяли живое чувство современности!

Вновь Ереванский оперный театр обратился к знакомой, ставшей уже банальной сфере образов и ситуаций. Однако не будем спешить с выводами, потому что даже программка, знакомящая с содержанием балета, во многом отличается от своих примелькавшихся «собратьев». Со вкусом, поэтично написанная, она сразу же настраивает на более благожелательное отношение к предстоящему спектаклю.

...Звучит вступление к новому балету Эдгара Оганесяна «Вечный идол».

Время действия — седая, языческая древность. На сцене — властитель Гор-Ишхан, его приближенные, стража, жрецы, охотники, бедная девушка Астинэ, прекрасный отважный юноша Бюрат, который спасает Астинэ от притязаний жестокого Гор-Ишхана. Глубокое чувство любви пробуждается в молодых людях. Но они гибнут в неравной борьбе с Гор-Ишханом.

Да, действие во многом развертывается по знакомым канонам. Однако спектакль заинтересовывает, увлекает, по-настоящему волнует. Традиционный сюжет раскрывается с новой стороны, а образы обретают конкретность и глубину. На пути трудном и рискованном одержана очевидная победа.

В музыке XX века обращение к образам стихийным, первозданным, «варварским» — явление весьма распространенное. Невольно вспоминаются «Весна священная» И. Стравинского, «Скифская сюита» С. Прокофьева, ряд произведений Б. Бартока, послуживших началом целого направления, которое в какой-то степени определяет некоторые образно-стилистические особенности современного музыкального творчества.

В музыке балета Оганесяна немало от этих образов первобытной мощи, «варварства». Характерно в этом отношении уже вступление к балету — соло ударных, громкие тремоло которых, внезапно прерываемые устрашающими ударами тамтамов, словно призывают к вниманию. А затем властно вторгается острый синкопированный ритм, типичный для древних армянских народных плясов. Момент архаичности подчеркнут и в угловатом движении мелодии у литавр по квартам и септимам. Но основное все же ритм. В какой-то степени единый и в то же время беспрестанно меняющийся, мастерски варьируемый, он в сочетании с резко нарастающей звучностью придает музыке заряд огромной стихийной энергии, которая как бы взрывает привычную уютную атмосферу зрительного зала. Она — из другого мира, из другой жизни. Она будто требует совсем иного — воздуха, простора, дикой прелести суровой первобытной природы... Таков образно-эмоциональный «ключ» всего спектакля.

И в дальнейшем ударные инструменты являются в партитуре «гегемоном», а литавры приобретают даже значение лейттембра. Наиболее интересное развитие музыкальная идея вступления получает затем во второй картине — языческом празднике воды и цветов Вардавар. Полной иллюзии звучания восточного народного ансамбля достигает здесь композитор: в оркестре слышны пронзительный тембр зурны, неистово оглушительные, «открытые», четкие звоны национальных ударных инструментов. Причем их характерность здесь нарочито заострена, они выступают в своей первозданной, подчеркнуто примитивной сущности.

Музыкальное развитие основывается на многократном повторении кратких попевок, интонационно очень «броских», сразу запоминающихся (в основе звукоряда большинства из них лежит характерный интервал тритона). Каждая новая тема все более структурно и ритмически «сжимается», и это при сохраняющемся неизменном темпе создает ощущение неуклонного нагнетания, нарастания поистине беспредельного. И политональные, и полиритмические наслоения, возникающие при совмещении нескольких остинатных комплексов с разными темами, способствуют возникновению этой магии безостановочного движения.

А потом резкий эмоциональный контраст. Музыка следующей картины — «Храм Богини» — вначале воспринимается как нечто холодное, застывшее. И лишь резко, властно вторгается тема самой Богини — словно яркое пламя вспыхивает в настороженной, гнетущей тишине. На фоне приглушенно-таинственного остинато струнных в ритуальном танце звучат причудливые, бесстрастно отрешенные арабески ионики. В этой сдержанности какая-то властная, пока скрытая еще сила. И действительно, постепенно ритуальный танец обретает все более оргиастический характер. Появляется новая лаконичная попевка (у труб), вызывающая ассоциации с темами предыдущей картины, возвращая нас к неистовым «варварским» образам.

Вообще «дикий», «языческий» колорит присущ музыке многих сцен балета. Однако это не просто любование стихийной красотой «варварства», как это нередко бывает. Поначалу захватывающие своим стихийным темпераментом, языческие эпизоды постепенно раскрываются в ином значении. Вдруг замечаешь, что вся эта шумная, оглуши-

тельная музыка, как бы имитирующая первозданную сущность, на самом деле лишена подлинной жизни. В неизменно повторяющихся остинатных ритмах, интонациях, темах есть что-то давящее, монотонно-однообразное, механистическое. Для Оганесяна основное в этом языческом мире — его предопределенность. Здесь все ограничено жестокими канонами. Пышные ритуалы, священные обряды подменили настоящую жизнь, живые чувства.

Эту идею композитора подхватил и великолепно раскрыл в оформлении спектакля молодой художник А. Чакмакчян, которого консультировала болгарская художница М. Попова. В скупом, лаконичном оформлении Чакмакчян особенно тщательно разрабатывает верхнюю часть зеркала сцены. Оттуда на все происходящее взирает таинственный и страшный лик Богини, там тускло поблескивают щиты, высвечивается мерцающая фигура могучего льва. Все это символы силы, власти, могущества, которые довлеют, господствуют над людьми этого мира, подчиняя себе их сознание, волю.

Выйти за пределы зрелищного, красочно-декоративного показа языческого мира стремился и постановщик — особенно в массовых эпизодах. Многие из них М. Мнацаканяну удалось решить по-настоящему интересно. Казалось бы, традиционные пути диктовала постановщику уже сама идея второй картины — праздника Вардавар, поры любви, стихии извечного обновления мира, расцвета жизненных сил. Но Мнацаканян избирает иной путь. ...По краям сцены большие группы девушек, почти не двигаясь с места, пританцовывают — безостановочно, бесконечно. А в центре юноши, каждый жест которых полон энергии, мужества. С каждым новым музыкальным эпизодом в движение включаются все новые группы. Нарастает динамика, танец юношей обретает все более бурный и темпераментный характер. Вот некоторые из них набрасывают на избранницу священную накидку и уносят ее в храм Богини. А оставшиеся девушки все так же мерно и безостановочно пританцовывают на месте, и это своеобразное хореографическое остинато не столько подчеркивает динамику танца юношей, сколько «гасит» ее, лишает стихийную темпераментность этого танца необходимой импровизационной свободы. Народный праздник превращается в ритуальное действо.

Обращение к хореографической полифонии — примечательная черта этой постановки. Она помогает «укрупнять» отдельные эпизоды, симфонизирует танцевальное действие.

Образы языческого мира зачастую в балете выходят за пределы локальной среды. Способствует этому немаловажная, но использованная отнюдь не навязчиво и прямолинейно деталь.

Астинэ — Д. Калантарян, Бюрат — В. Галстян

Отдельные, как бы мельком брошенные штрихи, жесты, даже музыкальные интонации вдруг напоминают некоторые модные современные танцы. В этой, далеко не случайной связи — глубокая мысль: пестрый, красочно-шумный, но внутренне бессмысленный и бесцельный мир не только достояние легенд: многие жертвы еще и поныне находятся в его цепких объятиях.

Этой среде противостоит чистая любовь Астинэ и Бюрата, любовь, ворвавшаяся в предопределенное течение жизни, законам которой безропотно подчиняются все. Может быть, впервые в этом мире зажглась священная искра свободного чувства, зажглась, чтобы не потухнуть никогда.

Поэтична сцена любовного объяснения героев (их роли непосредственно и обаятельно исполняют Д. Калантарян и В. Галстян). Как в замедленной киносъемке плавно «плывут» они. Время словно остановилось, на свете нет сейчас ничего, кроме их любви. Не грубой страсти или влечения, а именно любви. Радостные, счастливые, Астинэ и Бюрат впервые открывают для себя красоту окружающего мира, через свое чувство познавая его необъятность и глубину.

Но герои отнюдь не пассивные созерцатели этого мира. В драматических сценах танец Бю-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Замыслы и свершения

Г. Геодакян

Большое событие

Астинэ — Д. Калантарян, Бюрат — В. Галстян

Содержание