Выпуск № 9 (346) | 1967 - страница 14

ние наших авторов к специфически современным средствам выразительности в области музыкального языка. Я имею в виду прежде всего ладовое обогащение характерных «формульных» попевок. Мне кажется, для композиторов-армян сравнительно мало типично увлечение колористическими эффектами, импрессионистской звукописью. Необычные гармонические пятна, причудливые звуковые очертания не так уж часты в их музыке. Зато в ней можно ощутить непрерывный ток ладового напряжения, позволяющий развернуть музыкальную мысль «в пространстве». И удивительно свежие комплексы возникают от соприкосновения элементов фольклора со средствами полиладового развития — все равно, идет ли речь о фольклоре крестьянском («Сасунский танец» Бабаджаняна, оровельные интонации у Оганесяна) или городском (мастерское «возвышение» уличной песни в симфонии и сонате Мирзояна). Я думаю, что эти опыты можно смело записать в актив советской музыки в целом, ибо свежесть их не формальная («новое звучание!»), а существенная, принципиальная, определяющая содержание музыки.

Сказанное, разумеется, никоим образом не означает, что все наши творческие задачи уже решены и нет больше никаких забот и никаких тревог. Это неверно. Напротив, забот и тревог, кажется, больше, чем когда-либо. Есть, в частности, одна важная проблема, которая меня, так сказать, и по службе, и по сути особенно волнует. Молодежь.

Все знают, какой это трудный и вместе с тем удивительно хороший народ — молодежь. Со всей ее запальчивостью, со всеми ее порой головоломными увлечениями, она — та завтрашняя сила, которая когда-нибудь изменит и уже изменяет сегодняшний облик искусства. Признаться, я скептически отношусь к версии, согласно которой начинающие художники ревниво относятся к любым критическим суждениям, тщательно оберегают свои «заветные» опусы от строгого взгляда преподавателей. Наоборот, они жаждут общения, в них очень сильна потребность в доверии, в честном творческом разговоре, если даже он критичен. Но я абсолютно убежден и в другом: в том, что всего этого можно добиться только, как говорится, «на равных». Иными словами, не нужно подменять связи молодежи с жизнью связями с персоной того или иного педагога. Никому ведь не приходило в голову обучать начинающих литераторов при помощи пересказа тех или иных книг. А в музыке это, увы, бывало. Рассуждали, вероятно, при этом приблизительно так: я, воспитатель, через данное явление прошел, я его изучил, понял, что оно не нужно и даже вредно, а ты, воспитанник, мне поверь, потому что я старше; в этом и состоит авторитет.

Между тем авторитет тут совершенно ни при чем, потому что молодой художник хочет прикоснуться к незнакомой художественной материи сам. Хочет посидеть день-другой с диковинной партитурой, порыться в ней, кое-что перелистать просто так, а кое-что, может быть, выучить наизусть. И один бог знает, что он иной раз выищет в этой партитуре, к какой фантазии, порой вздорной, она его подтолкнет! Заимствует отдельный прием и вдруг применит его совершенно не к месту; возьмет понравившуюся деталь и «пересадит» ее в абсолютно неподходящие условия или — вопреки природе собственного дарования — начнет культивировать эстетику своего кумира. Иногда такие фантазии подобны пене благородного напитка, которую надо просто осторожно сдуть. Иногда же они приобретают характер затяжных и даже хронических заболеваний. И тут, конечно, воспитатель должен занять активную позицию творческого вмешательства. Прокорректировать результат впечатлений, попытаться доказать в споре истину — это ведь совсем не то же самое, что подсказать ее. На подсказках даже школьника не выучить — не то что художника.

Думаю я еще, что учить молодежь — это значит и учиться вместе с ней, а иногда и у нее. Нынешнее поколение студентов-композиторов на редкость любознательно. Они знают иностранные языки и сами читают не только отечественные, но и зарубежные книги о музыке. Наивно думать, будто вступить с ними в товарищеский диалог (а это единственная нормальная повседневная форма общения!) могут люди, чьи представления в искусстве не идут «раньше Глинки» и «позже Дебюсси». Знать все, думать обо всем, быть готовым ответить на любой принципиально важный вопрос — вот это и есть авторитет, вот к чему каждый из нас, педагогов, должен стремиться. И тогда исчезнут сомнительные арбитры-посредники между воспитателями и воспитуемыми, становящиеся таковыми в силу своей технической осведомленности, тогда молодые с признательностью выслушают любую нашу поправку, совет, критику. А иначе они просто будут приносить нечто, специально изготовленное для экзамена, «настоящую» же партитуру до поры спрячут в письменный стол.

Рискну еще высказать: не надо в общении с молодежью никакого страха. А вдруг не поймут? А вдруг сделают по-своему? А вдруг даже в чем-то окажутся сильнее? Ну что ж, говорят, плох тот учитель, которого не перегоняет ученик. Алексей Дмитриевич Попов на режиссерском плане «Бесприданницы», который разработал впоследствии уби-

тый на войне молодой Митя Лондон, написал: «Я так не умею». Веришь — к такому человеку шли. Шли и с профессиональными заботами, и с душевной раной, и просто в гости. Веришь, ибо трудно выучить тому, что умеешь сам, но трижды трудней и мужественней выучить тому, чего сам не умеешь, но что обязательно нужно твоему воспитаннику.

Армянская композиторская организация всегда была сильна — наряду с представителями старшего поколения — своими молодыми дарованиями. Причем они не только ярко заявляли о себе в творчестве, но и как-то естественно занимали важное место в общественной жизни Союза. Положение это и сейчас таково. И можно не сомневаться, что молодые армяне скажут еще немало интересных «слов в музыке».

Нельзя скрыть, однако, что их творческий путь осложнен некоторыми весьма характерными для данного этапа развития трудностями. Прежде всего не всегда сохраняется художественная мера при освоении элементов той или иной современной технологической системы (под художественной мерой я подразумеваю соответствие избранных средств образной задаче произведения). В результате возникает то самое эпигонство, которое мы — как явление — охотно признаем в суждениях о традиционалистской музыке и которое подчас никак не хотим увидеть в музыке «новой». Из всех «творческих заболеваний» эпигонство представляется мне едва ли не самым серьезным. Убивающее индивидуальность, оно поражает клетки живого художественного организма, и, бывает, много времени нужно для восстановления творческого здоровья.

Другой недостаток, о котором мне хочется сказать, также отнюдь не национально специфичен. Речь идет о слабом и медленном проникновении в строй современной поэзии, в говор советской литературы. С этим связана, думается, известная «академизация» романсового жанра, в котором есть свои достижения, но который в целом несколько отстает от симфонизма и оперно-балетного искусства. Я вовсе не принадлежу к числу тех музыкантов, которые убеждены, что полноценная музыка невозможна вне союза со словом или, по крайней мере, вне прочных и точных понятийных ассоциаций. Но трудно и не нужно отрицать, что строй современной поэтической речи может многое подсказать музыканту в смысле ритмической выразительности, да и просто общим своим эмоциональным зарядом.

Конечно, эти, как и многие другие, слабые участки нашего художественного процесса не представляют собой непреодолимых трудностей. Но, чтобы их преодолеть, нужна настоящая общественная атмосфера в творческой среде — атмосфера доброй и строгой товарищеской критики. Такая атмосфера в целом поддерживается в нашем Союзе, где равно чувствуют себя «отцы и дети», а также «деды и внуки». Здесь можно услышать откровенный спор вокруг «горячей» еще партитуры, и, мне кажется, я не ошибусь, если скажу, что все мы как-то очень сжились со своим Союзом, ставшим для многих из нас вторым домом. К сожалению, эти драгоценные для нас традиции нелицеприятного «устного общения» не всегда поддерживаются письменно, в печати. И здесь — слово упрека музыковедам. Я не беру на себя смелость анализировать сейчас деятельность наших коллег в целом. Тем более что у них немало удач — и в области педагогики, и в области науки. И все же музыкальная жизнь Армении выглядит на страницах прессы значительно беднее, чем в самой действительности. Мы почти не читаем смелых, острых статей о тех процессах, которые происходят в национальном творчестве (впрочем, опять-таки это недостаток прессы не только нашей республики). Статей, в которых активно поддерживалось бы все истинно жизнеспособное, талантливое, перспективное и достаточно строго критиковалось бы все малодаровитое, эпигонское, провинциально-«модерновое» или столь же провинциально-традиционалистское. Получается так, что мы часто вынуждены ждать довольно длительный срок, прежде чем ктолибо из москвичей или ленинградцев даст развернутую и аргументированную оценку тому или иному художественному явлению. Пассивность же наших музыковедов доходит до того, что даже если кто-то из них явно не согласен с такой оценкой (как было, когда М. Нестьева покритиковала Симфониетту А. Арутюняна), они все равно молчат, не вступают в полемику на страницах газет и музыкальных журналов. Конечно, браться за перо надо не в исключительных случаях, не для того, чтобы защитить «честь мундира». Квалифицированная и глубокая критика вообще должна была бы стать спутником нашей повседневной художественной жизни. Тогда и обижались бы меньше, и к работе своей относились бы требовательней...

Я верю в большие перспективы армянской музыки, в то, что ей предстоит еще много радостных открытий. Я убежден, что талант и гражданственность победят поверхностные увлечения голой техникой или модной символикой. Я верю в это потому, что в нашем национальном творчестве не прекращается жизнь пытливой человеческой мысли, не порывается связь с традициями и вместе с тем чуток настрой на современность. Все это вместе взятое и образует тот сплав, имя которому — искусство.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание