Выпуск № 6 (379) | 1970 - страница 48

«Трубонька», «Течет речка не колыхнется» (иногда с зачином «Как у елки нету маковки, да как у Маши нету папеньки»), «Как при вечере было, вечере», «Разнесло-то, разлелеяло», «Волюшка, житье девичье», «Кто у нас умен», и совершенно не поют «Маменька, что во поле пыльно», мало знают «Из-за лесу, лесу темного», «Не было ветру, понавеяло» и т. п. На наши расспросы отвечали очень интересно: «Ведь песня не спит, где-то ее поют!»

Песня в Угличе действительно не спит. Особенно это становится понятным при знакомстве с лирической песенностью. Темы, сюжеты, мотивы разных эпох, неизменные и вновь переплавленные, варианты, до чрезвычайности близкие записанным в Ленинградской области (снова следствия отхожих промыслов!), необычные и частые контаминации классических протяжных (вроде «Снежки белые», «Не пой, соловьюшко») с новообразованиями рубежа XIX–XX веков, любовь к драматическому повествованию, острому сюжету, единство манеры интонирования, преобладание лирических с квинтовой мелодической основой — вот что характеризует прежде всего угличскую песенность сегодня. Heт никакой возможности изложить в настоящей статье даже первые наблюдения над ее музыкальной спецификой. Они должны составить тему особой работы. Нас же, повторяю, интересуют здесь не детали, а общая картина. Для полноты скажу еще лишь об одном песенном жанре, в котором мы меньше всего ожидали открытий, — о колыбельных.

Угличские колыбельные разнообразны: и очень традиционные, всем привычные, с трогательной поэтикой («ходит сон по лавочке в розовой рубашечке»), и литературного происхождения (какие только стихи и в каких только сочетаниях не поются здесь в качестве этого жанра!), и «похоронные» колыбельные, связываемые обычно с миром крепостничества, когда ребенок был в тягость бедняцкой семье, и потому желали ему смерти. Такой точки зрения придерживался и М. Горький. Мы вспомнили о ней, когда нам пели:

Бай, бай, бай, бай!
Поскорее умирай!
Папа сделает гробок
Из дубовых досок.
Сошьет мама саванок,
Положит Коленьку во гробок...

или прямо так: «Куда маленьких девать? Надо в ямку зарывать... Мы зароем в ямку, не увидишь мамку». Страшные тексты, нежно исполнявшиеся на ласковые, баюкающие напевы. В некоторых из них, широко развернутых, подробно описывались не только похороны, но даже и поминки. На наши расспросы одна из исполнительниц просто и ясно ответила: «Будешь петь “умирай”, так он дольше проживет, лучше!» Значит, колыбельные исстари выполняли магическую функцию оберега ребенка, которому вовсе не желали смерти! Невольно пришла на память бабушкина разгадка сновидений: если во сне умрешь, то это к долгой жизни. Видимо, и колыбельные «спи-умри», и сны о смерти, предвещающие жизнь, порождены одинаковой мыслительной основой, берущей начало в языческой старине и дожившей до наших дней. Сказывается это и на манере исполнения колыбельных, и на их напевах-формулах, иногда близких похоронным мелодиям. В ряде мест столь поразительная близость осознается народом: на Рязанщине в 1967 году кадомские певцы объясняли мне колыбельные, сравнивая их с плачами («баукает, как воет»)! Перед нами открываются заманчивые перспективы широкого изучения семантики колыбельных песен.

На древней угличской земле открывались нам многие тайны. Молодежи (участникам экспедиции) было нелегко: уж очень сильны контрасты угличского фольклора. Восторги нередко сменялись разочарованием. Но, может быть, именно благодаря этой контрастности так врезался в память сегодняшний Углич. Еще бы: один день мог принести и рассказ о деревенских знахарях (причем непременно в современной интерпретации — как знахарь свой авторитет потерял!), и древнюю балладу о муже-разбойнике, сплавленную с известной лирической песней «Я вечор свого милого унимала ночевать», которая исполнялась... как свадебная (когда красоту вешали)! В тот же день одна группа записывала песни про самогонку и продналоги, другая — угличскую «кадрель», третья — пастушеский наигрыш, исполненный на... пионерском горне, четвертая — уникальную в наше время лирическую песню, берущую начало от старинных кантов и зафиксированную в Угличе (без напева) 125 лет назад, «Скажите, мысли, о моем несчастье». Находка последней стала общеэкспедиционным праздником.

Согласно инструкции участники экспедиции фиксировали все исполнительские варианты образцов. Мы были правы, ибо, как говорят угличане, «в каждом селенье свое заведенье». В результате многие песни записаны в десятках вариантов (например, баллада о дочке-пташке, некоторые свадебные, «Волюшка» и др.). Это позволило нам заглянуть в творческую лабораторию фольклора и оценить эстетическую силу талантливого исполнения. Все познается в сравнении, и на пестром фоне певческих дарований района ярко засияли для нас выдающиеся мас-

тера. Среди них — сказочник И. Ф. Автореев, песенницы М. М. Бурова, А. А. Морозова, А. И. Суровегина — артисты, о каждом из которых можно написать отдельную книгу. Исполнительский стиль их индивидуально неповторим, но всех роднит общая черта угличской манеры, единой для всех песенных жанров. Ассоциируется она у нас с лирическим пением.

Думаю, что единство манеры не есть нечто застывшее, раз навсегда данное. Очевидно, оно явилось в результате длительного пути развития местной певческой культуры, изменившейся вслед за переосмыслением функции старых песен и под влиянием новых, заносных. Выделяются только колыбельные, плачи, свадебные «припевания», частушки, которые в народе и не считают собственно песнями. Процесс «унификации» манеры пения продолжается: например, приближаются к лирическим уже многие «припевания», колыбельные и даже плачи. (Их манера исполнения своеобразно контаминирует былые причеты и лирические песни.)

В фольклоре нет ничего застывшего. Все находится в динамическом соотношении. Надо уметь смотреть на целое и видеть части, разглядывать частное и с позиций целого. Тогда только кажущийся хаос сменится для нас исторически оправданным динамизмом народной жизни, народной культуры. Таков главный вывод угличской экспедиции. Поставленная перед нами задача — нарисовать картину местной фольклорной традиции — означает, по сути, лишь возможность указать пути-дороги местного фольклора. Любое статическое описание исказит реальность. Все движется, и потому важно лишь указать некоторые направления.

Меня лично очень интересовала эта динамика фольклора в районе. Ее можно проследить на разных уровнях, как бы в разных разрезах: не только по манере пения, но и по репертуару, по жанрам, стилям, композиционным нормам (например, исполнение пожилыми певцами даже новых песен с применением традиционной цепной строфы), в отдельных возрастных группах, социальных, половых, и т. д. Динамично само понятие «бытующий фольклор», ибо формы бытования подвижны. Одни произведения исполняются повседневно, другие только по праздникам, третьи лишь в виде воспоминаний (речь идет об активной форме рассказывания, а не о специальном исполнении для экспедиции). Причем определенные произведения не навечно закреплены в названные группы: еще недавно они бытовали иначе, и в будущем еще не раз может измениться их место в народном быту. Важно понять только, что все отмеченные формы бытования есть формы живые, активные, ибо живо то, что задевает за живое, пусть даже в виде рассказа. Ведь существенно, как рассказывается и как воспринимается рассказываемое. Древнее не просто исчезает, а переходит, например, из обряда в неприуроченную песню или рассказ-воспоминание. Новое же находит себе дорогу во всем и в самых разнообразных формах: осовремениваются старые тексты (вплоть до свадебного «комиссара»!), возникают новые баллады, сказки, поговорки, стихи, и все очень злободневного содержания, и даже духовные стихи поются верующими старушками на подходящие романсовые мелодии!

То же относится и к местным традициям, сильно повлиявшим на фольклор, — к отхожеству, монастырскому хозяйству и обилию крупных торговых сел. Эти традиции также динамичны и в свою очередь способствовали не консервации, а постоянному брожению фольклорного быта, «трению» составляющих его пластов.

Подвижность фольклорного быта вообще и музыкального в частности — это главное, что бросается в глаза при знакомстве с угличской народной культурой. Даже устоявшееся изменчиво от деревни к деревне, от исполнителя к исполнителю. Видимо, вариантность в фольклоре — явление не вторичного, а первичного порядка. Вариантность изначальна, первородна: то или иное произведение, замысел, образ, тема, мотив, лад, музыкальная формула — буквально все по природе своей возможно в вариантно разном, но равноправном обличье, и в различном таится смысл, как и в сходном.

Воистину, «песня не спит». Песня даже не дремлет. В ее постоянном развитии можно различить и сильные, и слабые стороны. Дело науки, дело работников районных очагов культуры, руководителей местной самодеятельности заметить и поддержать все талантливое и прекрасное в современном фольклоре древнего Углича, поддержать и дать новую жизнь, вернуть массам то, что сегодня знают уже лишь единичные мастера.

Пусть не только историей и трудом современников будет славен советский Углич! Пусть будет славен и звучен он своей многовековой народнопесенной культурой!

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание