Выпуск № 6 (379) | 1970 - страница 46

тивным магнитофоном и фотоаппаратом. Был у нас и киноаппарат.

Сегодня можно констатировать, что эксперимент в общем удался. Двадцать пять рабочих дней дали нам свыше тысячи фольклорных записей, не считая многочисленных фотодокументов и предметов этнографии. Собран богатый материал для готовящихся в Семинаре коллективной монографии «Угличский фольклор», сборников песен и сказок для только что открывшегося в Институте кабинета фольклора. Экспедиция показала также, что некоторые участники Семинара хотят и могут заниматься фольклористикой профессионально.

Непосредственной и главной целью экспедиции было освоение специфики полевой работы фольклориста в условиях монографического обследования одного, сравнительно небольшого района. Инструкция ориентировала участников на единство музыкального, филологического, этнографического и социологического обследования, ибо Семинар готовил не к простой, а к комплексной искусствоведческой экспедиции. В этом мы пытались следовать лучшим традициям нашего Института, свыше сорока лет назад организовавшего первые в СССР экспедиции подобного рода, результаты которых общеизвестны⁴.

Работа в указанном направлении эффективно ориентировала нас при сборе разнообразных материалов. Главным мне кажется сам подход к материалу, метод его фиксации.

В самом деле, чего мы обычно ждем от музыкально-фольклорной экспедиции? По сложившимся уже неписанным традициям мы ждем новых записей песен — как правило, вариантов известных произведений, ставших классическими, но желательно «интересных», то есть своеобычных по форме, по ладу и т. д. Другими словами, происходит невольный эстетический (или псевдоэстетический) отбор, а значит — невольное или даже сознательное искажение истины. Правда, в своих отчетах мы стремимся подчас к полноте обобщений, прослеживаем эволюцию отдельных произведений, а иногда стилей и жанров, говорим о локальных особенностях, рисуем образы выдающихся исполнителей и характеризуем их репертуар, ставим его в связь с общей культурой района. Все это так, и тем не менее мы продолжаем ездить за песнями, и только. Все прочее для нас остается на периферии научных интересов (отдельные исключения лишь подтверждают общее правило). В этом случае наши наблюдения и обобщения не вполне отражают реальную диалектику жизни во всей ее вечно развивающейся сложности и во всех постоянно меняющихся взаимосвязях. А между тем «чистый» музыкальный фольклор неуловим в народном быту так же, как химически чистый элемент в природе.

Задачу всестороннего обследования фольклора избранного района решать надо путем комплексного искусствоведческо-социологического изучения. По этому пути и пыталась пойти наша экспериментальная экспедиция. Пусть нам еще многое не удалось, еще многое не до конца ясно, но мы уже на практике почувствовали силу избранного метода и уже сегодня можем ответить на вопросы, которые еще вчера показались бы нам почти неразрешимыми.

Прежде всего, наша экспедиция была ориентирована не на простое умножение числа записей угличских песен, частушек и сказок, а на изучение современной фольклорной традиции района в целом. Конечно, нас интересовала и статистика, и статистические подсчеты выполнялись нами на всех этапах работы⁵, но они не были самоцелью. Нам хотелось разобраться в общем состоянии местного народного творчества, нарисовать картину современного фольклорного быта угличан и уяснить себе тенденции его развития как уходящие, так и нарождающиеся вновь.

Первые впечатления от района оказались чрезвычайно пестрыми. Причудливая смесь аграрной и семейной обрядности, идущей от языческих времен, с новомодными «жестокими романсами» и «кадрелью» выглядела чудовищной. Суммируя впечатления: мы увидели поначалу просто хаос. Здесь все смешалось: язычество и христианство, клиросное пение и антицерковная тематика, исконно местная традиция и занесенные в разное время песни, обычаи, слова. «Память не праская, — сказала мне как-то одна 70-летняя старушка, употребив древнеугличское слово “праский”, то есть “хороший”, и добавила тут же и с той же интонацией: — От склерозу нет памяти». Этот «не праский склероз» казался мне символическим для нынешнего состояния фольклора

_________

А. Некрылова (филолог), С. Пьянкова (педагог музыкального училища), В. Рывкин (композитор), П. Суровов (техник), Т. Тихонова (педагог музыкального училища), А. Шатуро (ответственный техник); руководитель — автор статьи.

⁴ См. сборники «Искусство Севера», I–II. Л., 1927–1928.

Комплексность нашей экспедиции была неполной: отсутствовал специалист по народной хореографии и в последний момент не смог принять участие в поездке этнограф-социолог.

_________

⁵ Окончательный подсчет осуществлен А. Ф. Некрыловой, ныне аспиранткой Института, на основе коллективно составленных картотек экспедиции (инвентарной и жанровой) и групповых дневников. Согласно этому подсчету нами записано всего почти 1300 произведений, в том числе свыше 800 песен (лирических, включая романсы и баллады, — 361, свадебных — 335, 55 кадрильных («ланцы»), 9 похоронных плачей, 42 колыбельные), 230 частушек, 31 инструментальный наигрыш, 29 сказок и другие. Запись велась в 54 населенных пунктах района от 164 исполнителей (в том числе 3 мужчин), средний возраст которых 55–60 лет. В статистику не включены 40 песен, записанных от переселенки из Смоленской области.

угличан. Ведь в той же деревне, где жила моя собеседница, даже старинную свадебную песню «Вьюн на воде извивается, зять у ворот убивается» пели на мелодию, близкую и по структуре, и по манере звукоизвлечения подчеркнуто минорному мещанскому романсу! Становилась понятной молитва 84-летней знахарки Марьи Алексеевны Кичиной из деревни Бутаки, что под Улеймой: «Господи, красное солнышко!» Старуха истово, по-христиански крестилась, повернувшись лицом к языческому божеству — солнцу.

Мы вслушивались в песни, вглядывались в людей, в окружающую обстановку, вчитывались в историю многострадальной угличской земли. Нет, пестрота угличского фольклора отнюдь не хаотична и совсем не случайна.

Напомню некоторые исторические факты, без знания которых не понять современной культуры района. Истоки ее уходят в далекое прошлое: ведь стольный Углич-град насчитывал три века уже тогда, когда еще только закладывалась Москва! Он пережил и татаро-монгольское нашествие, и польско-литовскую интервенцию XVII века, и ставшую легендарной трагедию смерти царевича Димитрия (1591 год). Обо всем этом в районе помнят и рассказывают до сих пор все и всюду, вплоть до самых маленьких деревень. «Если б не убили царевича, то Углич Москвой бы стал», — говорили нам старожилы, выражая тем народное представление об исторической судьбе своего края. В музее хранится возвестивший о гибели Димитрия колокол, который был тогда же предан позору: сброшен с колокольни, высечен плетьми, лишен языка, одного «уха» и сослан в сибирскую ссылку. «Помиловали» колокол лишь триста лет спустя. Но то было уже время заката города. Безвозвратно прошел золотой век края, когда сорокатысячный Углич имел 150 церквей и 13 монастырей. До революции в городе было 28 церквей, в основном пятикупольных. Сейчас сохранилось шесть, и в том числе шедевр угличского зодчества — трехшатровая Успенская церковь, названная в народе «Дивной». Ее воздвигли в 1628 году как памятник угличанам, погибшим при защите города от польско-литовских войск.

В Угличе очень любили колокольные звоны, даже сложили звукоподражательные стихи:

Мимо нас, мимо нас
Пробежал иеромонах,
А мы видели его
В смазных сапогах, —

где каждая строка, повторенная дважды, имитирует звон известных колоколов — вот басит колокол Девичьего монастыря в Угличе, его подхватывает колокол Николо-Улеймы, вслед гнусит колокол села Станы, а завершают этот своеобразный ансамбль дивногорские колокола.

Нельзя не сказать здесь и о давней любви угличан к деревянной резьбе. Более древней рельефной резьбой украшали наличники окон, торцы бревен на углах домов. Сейчас больше практикуется прорезная резьба: ею изукрашены наличники, светелки, крыльца, балкончики. Наряду с пышным растительным и геометрическим орнаментом, все еще встречаются традиционные мотивы: режут солнце, ветряные мельницы, с наличников глядят на нас лошади (и просто конские головы), птицы (особенно петухи и голуби), собаки и даже змеи (последние в деревне Мильцино Муравьевского сельсовета). Резьба искусная, выразительная, запоминающаяся⁶.

В советский Углич влекут нас не только памятники старины и легенды. Он славен и знаменитой ГЭС, давшей ток столице в октябрьские дни 1941 года, и изящными дамскими часиками фирмы «Чайка» (отмечены Большой золотой медалью на Лейпцигской международной ярмарке), и прославленными на всю страну сырами, и уникальным поворотным электрическим краном, незаменимым в современном строительстве, и новыми, прекрасно оборудованными колхозными фермами (вроде Улейминской, где мы записывали песни). Угличская земля непрерывно обновляется, а вместе с ней изменяются и люди, и их культура. Однако интересующий нас процесс обновления культурных традиций очень сложен, и чтобы понять его, надо учесть еще целый ряд исторических факторов.

Напомним, например, что угличанам мало было знакомо помещичье землевладение: преобладали монастырские земли. Религиозный уклад жизни горожан и постоянное общение крестьян с монастырской средой не могли не сказаться на столь важном для старорусской культуры взаимоотношении светского, языческого с церковным, христианским. В фольклоре оно отразилось очень зримо — и в элементах своеобразного двоеверия, особенно в обрядовом песнетворчестве, и в постоянно проявляемых антицерковных настроениях, в антимонастырских мотивах. За внешней и традиционной, казалось бы, религиозностью угличан скрывается и легко вскрывается их коренная тотальная антирелигиозность, точнее — антицерковность. Об этом говорят сказки, песни, частушки, поговорки, обычаи, зафиксированные нами. Здесь не случайно популярна частушка: «Мы любили сто попов, а дьяконов — триста; что хотите говорите, наши души чисты!» Здесь неспроста поют песни о монахах — горьких

_________

⁶Лишь в некоторых заозерских деревнях ее вытеснило безвкусное раскрашивание доморощенного художника, но все равно — без украшения угличский дом невозможен!

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание