Выпуск № 6 (379) | 1970 - страница 47

пьяницах («На той горе стоял монастырь большой», исполняется как пародия на церковную псалмодию), о монахинях, мечтающих о «чудесном, неведомом мире, что лежит за оградой святою» («Сон монахини»), о том, как черт наказал попа за лживую проповедь среди рабочих («Церковь золотом облита») и т. п. Не случайно такой популярностью пользуется в Угличе самодеятельный хор атеистов (руководитель — А. М. Лабашнов).

Неизгладимый отпечаток на всю культуру угличан наложили отхожие промыслы, издавна и широко практиковавшиеся. В городе есть Ленинградская улица, бывшая Петербургская: когда-то именно по ней уходили на заработки в Петербург. Многие шли пешком — две недели туда, две — обратно. Учились на обойщиков, приказчиков («на приказчика пять лет учились!»), работали в трактирах, парикмахерских, продавцами в магазинах. Почти в каждом доме висят старинные фотографии угличан, живых и работавших в Петербурге. Благодаря этим людям постоянно обновлялся фольклорный репертуар края, особенно больших торговых сел, таких, как Заозерье, Климатино, Радищево и других. Здесь население было, по их собственным рассказам, «культурнее». «У нас не то, что в деревне, — говорила М. Я. Загулина из Климатина. — В деревне все больше под песни, а у нас — гармошка, балалайка, мандолина, гитара. Из Ярославля два раза в год балаганы приезжали, цыгане с хорами. Большие ярмарки были. Учителя постановки ставили. Разыгрывали на сцене песню “Накинув плащ, с гитарой под полою”. Учительница спит, а он идет, и ночной сторож тут, и собачка на него лает. “Богиня моя спит!” — говорит он, а сторож гонится за ним. Гость бежит, и плащ потерял! Ставили еще “Спящую царевну”, “На дворе во флигеле ищу жениха”, “Гробики еловые, домики сосновые строю для людей”, а в 1918 году в Климатине поставили “На дне” Горького. А уж при колхозе про спекулянтов, про новую жизнь. Народ интересовался, ходил. А раньше еще в трактирах ставили “туманные картины”; человек стоит, а его объясняют, без разговоров» (речь идет о волшебном фонаре). «Мы культурнее» — это сказалось и на развитии в районе разного вида творческой самодеятельности: многие писали стихи, собирали частушки и печатали их в местной прессе, вели сельские летописи и прочее. Сохранилась частушка: «В “Угличанин” посылаем целый пук наших стихов...» («Угличанин» — название газеты начала века).

Следы былой тесной связи с Петербургом видны и на фольклорном репертуаре. В частушки попадали отзвуки бытовых трагедий — следствие того, что «петербурочку полюбишь». До сих пор поются в районе такие старопитерские канты и песни, как «В островах охотник», «Все люди живут, как цветы цветут» (в том числе на напев «Ах, зачем эта ночь так была хороша!»), «Как на матушке на Неве-реке», одна из ранних фабричных песен «Эх, да течет речка по песку», многочисленные песни на стихи русских поэтов — Пушкина, Лермонтова, Некрасова (уроженца Ярославщины), Дельвига, Жуковского (редкая в народной традиции баллада «Громобой») и других. Огромное число так называемых «жестоких романсов» также свидетельствует о непрекращающихся связях угличан со столичным городом. В глухих деревеньках зазвучали песни-романсы, словно сошедшие с трактирной эстрады или подслушанные на слободской околостоличной улочке. Один перечень их может дать немало показательного! «Сухой бы я корочкой питалась», «В калиновой роще», «Не корите меня, не браните», «Хаз-Булат удалой» и даже — «Однажды сидел за роялью», «Пойте вы, клавиши, пойте» (!) и т. п.

Репертуар деревенских романсов весьма разнообразен и по-своему богат. Большинство романсов исполняется с неменьшей серьезностью и проникновенностью, чем исконно крестьянская лирическая песня. Это исполнение надо услышать самому, чтобы понять, что причины популярности и живучести «жестоких романсов» далеко не так примитивны, как примитивны сами романсы. Я лично никогда не забуду выражение глаз у певиц из деревни Поповичево, с какой-то истовой страстью и отрешенностью от всего окружающего певших довольно редко встречающийся романс «Приведите вы мне музыканта». Небывало обнаженная для крестьян откровенность: «Только дайте наплакаться вволю!» Но банальные слова звучали почти откровением...

Я не говорю здесь об аналогичной роли солдатчины, способствующей обогащению деревенского репертуара, и еще о многом другом, что волновало и волнует фольклорное море. Народнопесенная традиция Углича никогда не стояла на месте. Она видоизменялась раньше и все сильней изменяется теперь. Сто двадцать пять лет назад, например, наблюдатель писал, как угличская молодежь «стариной играет», сказок не рассказывает, и в то же время «в Угличском уезде поют настоящие русские песни, и в некоторых деревнях, к счастью, еще не знают, кроме этих песен, никаких других»⁷. Мы в 1969 году таких деревень уже не застали. Оказался целиком опровергнутым и тезис автора о нелюбви угличан к рассказыванию. Наоборот, рассказыва-

_________

⁷ В. Николаевский. Этнографический очерк Угличского уезда (Быт. Язык. Гулянья и праздники. Беседы). — Литературные прибавления к журналу Министерства народного просвещения на 1852 год, № 2, стр. 23.

ли нам много. В районе вообще очень любят рассказывать и слушать рассказчиков. Пользуются для этого любой возможностью, вплоть до очереди в магазине. Рассказывают про старое и бывалое, рассказывают «былички» — таинственные истории, в которые верят. Любят вспоминать и недавнее прошлое, и войну, не говоря уж о естественных толках про новейшие события. Чрезвычайно любят сказки. Сказок мы записали довольно много, хотя лето и неподходящее для них время. Сказочники, обычно мужчины за шестьдесят, говорили нам: «Вот дождя бы, или зимой в избе, вот тогда наговорили бы вам целую книгу!»

Рамки настоящей статьи не позволяют мне проанализировать специально не только сказочную, но и песенную традицию района. Однако что и как рассказывают и поют угличане, осветить хотя бы кратко необходимо. Кроме сказок и быличек в огромном количестве записаны нами рассказы о былых обрядах, обычаях, праздниках. Мы знаем теперь, как в каждой деревне встречали Новый год, проводили Святки, праздновали Масленицу, Пасху, Вознесенье, Троицу, Купалу, начало и конец жатвы, как справлялись свадьбы и отмечались похороны. Обо всем рассказывают увлеченно, красочно, охотно отвечают на вопросы, с удовольствием детализируют описание. Так, мы узнали, что колядовать в некоторых деревнях перестали лет семнадцать назад, что колядовали ребята, обязательно ряженые (костюмы ряженых также описаны), что коляду пели еще и осенью, после Михайлова дня, когда начинали прясть.

Исключительно интересны и живописны разнообразные святочные гадания и забавы, воспоминания о которых составляют чуть ли не основу наших прозаических записей и количественно уступают только рассказам о свадьбах. Чего только не делали угличане на Святках! И блин на голове носили вокруг деревни, замечая, кто первый повстречается, и ночью на клюке ездили, метлой снег разметали — дорогу женихам разгребали, и судьбу свою на перекрестках в полночь слушали, олово лили, солому из омета дергали, тын и вехи считали... На Масленицу жгли в поле сноп соломы, в снегу с хохотом катались, через костер прыгали. В пасхальную субботу величали молодоженов; это называлось «вьюнины». На Вознесенье красили яйца и разбивали их в поле, чтоб урожай был хороший. На Троицу ходили в рожь, носили березку, красу, яичницу, жгли костер, гадали на венках, ставили за иконы духи — веточки смородины и березки. Что пели при завивании венков, уже забыто, но воспоминание осталось, и весьма оценочное: «Какое-то колдовство пели!» На Купалу голые старухи катались по росе. Рассказывали: «Сорок рос в эту ночь выпадает, и все они лечебные, — вот старухи и жили до ста лет». А когда рожь жали, то катались по полю и приговаривали, чтоб спина не болела: «Нивушка, нивушка! Дай мне силушку на другую нивушку!»

Свадьба еще недавно справлялась по традиционному неписанному уставу: заводила все сваха, собирала смотрины («гляды»), после чего невесту пропивали на «запиваньи». Затем как обычно: побывушки («сидены»), сговор, после которого шли со сговореночными песнями в лес за красотой и наряжали ее. А там и девишник («вечерина»): невеста в черном сидела на вывороченной шубе, а старушки-приплаковальницы пели. Потом венчанье, свадебный пир и — отводины («княж обед»), то есть пир у невесты на второй день свадьбы, с ряжеными.

В воспоминаниях сохранились удивительно архаичные моменты свадебной игры. Некоторые из них бытуют до сих пор. Например, когда молодые ехали от венца, то их «запирали» в каждой деревне, преграждали путь: протягивали веревку поперек дороги, или загораживали дорогу елками, или ставили даже украшенные ворота, на которые прикрепляли соломенные чучела жениха и невесты. Надо было откупаться деньгами. Когда свадебную красоту (символ девичества) несли по деревне, то мужчины стреляли из ружей и ходили с факелами. Невеста загораживалась красотой от жениха, он ее выкупал. Приезжая к жениху, красоту бросали. Невеста плакала в специальный платок, который она символически выбрасывала по дороге в церковь, приговаривая: «Ты катись, мое горе, по чистому полю, а со мной останется радость и счастье!» Дорогу перед молодыми разметали веником, чтоб порча попала не на них, а на веник. По этой же причине первыми на свадьбу звали колдунов, чтобы задобрить их. Молодых, входящих в дом, обсыпали из-за печного столба овсом, рожью, пшеницей, семенами льна — чтоб были богаты и счастливы. Величальные песни назывались «припевание». Нам объясняли: «Не песня это, а припевают на свадьбе жениху». Припевали общерусскую песню, но с характерными деталями: «Как у месяца золоты рога, а у солнышка лучи до земли» (вместо «луны ясные»), — и продолжали: «За его кудри комиссар любил» (!) Так пели уже в двадцатые годы, когда стали справлять «красную свадьбу» — трехдневное гулянье под духовой оркестр, в белых платьях с красной лентой...

Репертуар свадьб по району устойчив настолько, что появление хотя бы одной новой песни настораживало нас, и обычно не напрасно: исполнитель ее оказывался уроженцем другого района или области. Например, все знают «Красота ты моя, красота», «Ты река ли наша, реченька»,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание