Выпуск № 12 (349) | 1967 - страница 54

песня с ее широким распевом не требует правильного, хорошо поставленного дыхания? (Об этом приходится особо говорить еще потому, что кадры исполнителей народных песен пополняются в основном за счет участников самодеятельности¹. Вопрос их профессионализации стоит достаточно остро. Очень хорошо, что не так давно в Московском музыкальном училище имени Ипполитова-Иванова открылось отделение народной песни, которым руководит директор училища, опытный педагог Е. Гедеванова.)

Словом, и в нашем жанре никакие технические трудности не должны мешать проникновению в песенный образ. Тем более что процесс этот сам по себе сложен. С народной песней случается подчас, как с иными людьми. Встретишь порой женщину, на первый взгляд вроде бы невидную. А стоит ей улыбнуться или взволноваться чем-нибудь, и ты словно прозреешь: «Ба, да ведь она красавица!» Вот и красота народной песни отнюдь не всегда лежит на поверхности, чаще бывает неброской, даже скрытой. Кто же должен открыть ее, заставить засверкать всеми красками, заключенными подчас всего в нескольких тактах несложной мелодии? Исполнитель. Что ему для этого надо?

Во-первых, много знать. В разделе «Как найти песню» я уже писала, что Затаевич очень удивлялся тому, как мне однажды удалось, лишь познакомившись с нотной записью мелодии, правильно воспроизвести исполнительскую манеру казахских и киргизских певцов, которых я раньше не слыхала. Пожалуй, это был первый и последний раз, когда я руководствовалась интуицией (тогда мне ничего другого не оставалось делать). В дальнейшем я не позволяла себе браться за исполнение песни, прежде чем не услышу ее «из первых рук». Я должна была обязательно изучить певческую манеру того народа, чье творчество собиралась пропагандировать (конечно, не для того чтобы механически ей подражать). И не только певческую манеру. Мне надо было знать особенности его характера, быта, его историю. Помните, в том же разделе я писала, что бегала в Томске на лекции этнографа и географа А. Иванова. Как они мне пригодились в работе над песенным фольклором Сибири! Конечно, не всегда так везло. В других случаях приходилось самой «лазить» по учебникам и книгам и, конечно, досконально вникать во все детали быта, когда я оказывалась в тех местах, где жили мои песенные герои. Когда я говорила о том, что исполнитель народных песен должен быть любознательным, то имела в виду отнюдь не только интерес, направленный, так сказать, внутрь своего жанра. Я имела в виду широту кругозора вообще. Стоило мне попасть в какой-либо крупный город у нас в стране или за рубежом, я все свободное время посвящала хождению по музеям, выставкам живописи, театрам, книжным и нотным магазинам. Все эти впечатления не оставались мертвым грузом, а сказывались потом в моем творчестве (как сказалось, например, знакомство с живописью Сарьяна на моем понимании армянской народной песни).

Всю жизнь я занималась самообразованием, чего настойчиво желаю и моим молодым коллегам¹.

Итак, для того чтобы раскрыть песенный образ, надо многое знать. А еще? Много думать. Наверное, кое-кому из современных молодых певцов, которым случается порой, взяв утром впервые в руки произведение, вечером петь его с эстрады, покажется диким, что над отдельными песнями я работала по три-четыре месяца. Работа заключается ведь не только в разучивании мелодии и текста. И то и другое действительно можно сделать быстро. Но проходят дни долгих раздумий, поисков, прежде чем доберешься до самой сути песни, раскусишь ее, так сказать, до зерна. Ах, какой это бывает подчас твердый орешек! Вот, например, что писал мне однажды композитор Олесь Чишко по поводу своей обработки известной белорусской песни «Чаму ж мне ня пець»: «Характер песни как будто веселый, содержание слов — обратное. Я писал, исходя из первого, пробовал петь — не получается, слова тянут в другую сторону. Попробовал я весь текст изменить в плане действительно жизнерадостном, то есть: чего же мне не петь, коли в моей горнице весело сидеть. И вот тогда мне ясно представилось, что мотив очень грустный... И получается, что она (песня. — И. Я.) чуть ли не трагическая — смех сквозь слезы».

Вот видите, на первый, поверхностный взгляд, казалось бы, песню надо было исполнять очень жизнерадостно, задорно, но, если подумать да послушать хорошенько, обнаруживается подтекст, коренным образом меняющий исполнительскую трактовку.

_________

¹ Молодежь из музыкальных вузов, увы, как правило, обходит наш жанр стороной, хотя в эстраду идет последнее время довольно охотно.

_________

¹ До сих пор еще существует мнение, будто бы культура, образованность — это, мол, для филармонических и оперных артистов, а народный певец чем «сермяжнее», тем оно лучше, вроде бы к народу ближе. Ну что тут можно ответить? Только то, что узость интересов, ограниченность знаний никогда еще не приносили пользы ни в каком деле, тем паче в искусстве, а бедность духовная скорее может отдалить от народа, чем приблизить к нему.

Фото

С группой учениц...

Начиная работу над образом песни, я в деталях представляю себе все, что связано с нею. Я должна знать, в какой обстановке находятся ее герои (дома или на природе и т. д.), каковы они сами: их возраст, характер, внешний вид вплоть до цвета глаз и волос. Если песня насыщена событиями (а, признаюсь, я больше всего люблю произведения сюжетные, с отчетливо выявленной драматургией), мне надо вообразить себе их предысторию.

Когда я готовила знаменитую «Песню про татарский полон», записанную Римским-Корсаковым, то все персонажи ее словно стояли у меня перед глазами: и злой татарин, крепкий, приземистый, и его молоденькая жена, русская полоняночка, русоголовая, голубоглазая, с темными пушистыми ресницами, и ее мать — женщина лет тридцати, не более, но уже поблекшая от страданий и тяжелой подневольной работы. Я мысленно проследила всю историю их взаимоотношений. Я отчетливо представила себе, как выглядел шатер, где жил татарин, украсивший его награбленным оружием и коврами. И конечно же, мне увиделась бескрайняя дикая степь, в которую с тоской смотрит пленница, баюкая неожиданно обретенного ею внука.

Такие подробности мне нужны были в каждой песне, для того чтобы на какой-то миг перевоплотиться в тех, о ком я пела, ощутить их духовное и физическое состояние. Я не оговорилась — и физическое. Помню, когда я пела «Гибель Чапаева» В. Соловьева-Седого, то на словах «раненный в руку Чапаев плывет» у меня у самой каждый раз немела рука. И это, очевидно, подсказывало мне интонацию, правдиво передающую ту боль и тяжесть, которую испытывал плывущий Чапай.

Поиски интонаций, тембровых красок — и то и другое дает певцу возможность нарисовать любую картину (в этом смысле человеческий голос — самый совершенный инструмент на свете). Мне всегда хотелось использовать эту возможность, как можно полнее. В белорусской «Песне пастуха» («Я табун сцерагу...») я добивалась, чтобы мой голос звучал звонко и одновременно протяжно, создавая у слушателей ощущение прохладного раннего утра (еще ледяная роса на траве), когда далеко-далеко вокруг всё слышно особенно отчетливо. Но в протяжном звучании первых фраз должна была проскальзывать и едва заметная тоскливая нотка: одиноко пастушонку в предрассветный час, когда «усе людзi спяць». И вот он подбадривает себя песней, завершая ее залихватским «г-о-о-ой». Последнее слово, идущее почти на выкрике, требовало, конечно, характерной окраски звука.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Фото

С группой учениц...

Содержание