Выпуск № 12 (349) | 1967 - страница 28

не удавалось. Как правило, приходилось жертвовать одним для того, чтобы буквально на лету схватить другое.

Вот так я попал не на концерт, а на репетицию едва ли не самого популярного на фестивале коллектива — вильнюсского «Дубка» («Ажоулюкаса»). Встреча с коллективом и его руководителем — Г. Перельштейном состоялась тотчас после завтрака в столовой «Солнечного», находящейся в десяти шагах от моря. (Водяные валы своим шумом мешали услышать все тонкости хоровой работы.) Мальчики полукругом, в несколько рядов, расположились перед руководителем, и обычный урок начался. Нет, оговорился... необычный. Во-первых, Перельштейн вел его как артист, даже во время упражнений, а во-вторых — сами упражнения были музыкой. Мальчишки не сразу «настроились». Некоторые поначалу зевали, глазели по сторонам, пока девочки из Винницкого хорового коллектива (к слову сказать, хорошего, дружного, музыкального) прибирали помещение. Но не прошло и десяти минут, как украинки застыли со своим уборочным инвентарем в руках, а литовцы, влекомые темпераментом и артистическим нервом своего педагога, кажется, забыли обо всем на свете. Что пели? По чести сказать, мне было безразлично. Ведь перебирать имена авторов и названия их сочинений во время исполнения мы начинаем обычно тогда, когда сам процесс слушания не захватывает, когда встреча с Искусством не состоялась...

Но вот хору позволено разойтись; я устанавливаю, что сегодня «прогоняли» перед выездным концертом (вечером их ждал Дом отдыха Московского технологического института) «На десятой версте» А. Давиденко, три номера из «Магнификата» Баха, «Янтарные листья» современного польского автора С. Козюры, «Осень» А. Будрюнаса и «Обрядовые рождественские песни» Б. Бриттена. (Прошу простить за перечисление, но тут все дело в амплитуде.) Хотелось сразу же поговорить с Перельштейном, задать вопросы, но, увы, наши индивидуальные расписания в эти часы разошлись. Беседу пришлось отложить.

Выйдя из столовой, я приблизился к съемочной группе, которая в двух метрах от морской волны, властно ласкавшей каменистый выступ, готовилась к съемке. Московское телевидение снимало сине-желтую «натуру» и трех камчадалов, репетировавших что-то из жизни коряков-оленеводов. Коричнево-черно-белые меховые костюмы и синее-синее южное море давали, видимо, тот контраст, которого желали постановщики. (Правда, потом руководитель съемок Л. Григорян признался, что пленка-то у них черно-белая. Но разве в этом суть для истинного художника? Возможности каковы!) Влекомый все тем же желанием побольше увидеть и услышать (где там!), я строящимся стадионом, площадками для баскетбола, «сокращая» и «срезая» путь, ринулся в «Приемник» — приемный корпус, где должна была состояться встреча дружины «Стремительного» с А. Цфасманом.

Началось... Александр Наумович рассказывает о своем «формировании», а ребята все подсыпают и подсыпают через открытую настежь дверь (душно, везде стараются «отверсть» окна, фрамуги). Наконец угомонились. Выслушали про Блуменфельда, про творческий путь его ученика. Заинтересовались явно. Посыпались вопросы. Ответы — щедрые, длинные... Кто-то из пионервожатых умоляюще просит поиграть (Цфасман — чтобы не сыграл?!). Председатель жюри тянет. Напряжение растет. Выждал. Сел. И...

Стоит потом счастливый. Повесили красную ленту через плечо, орленковский значок и что-то спели на прощание.

Незаметно подкрался вечер. Теперь — на «Фестивальную».

...Там танцевали. Много. Дети из разных краев страны. И я задумался над эстетической стереотипностью того, что творилось здесь подчас средствами хореографии. Особенно укрепили меня в этом мнении туркменская вокально-хореографическая сюита «Цвети, наша молодость» и композиция бакинцев «Дружба и голубь мира». Уровни двух коллективов несоизмеримы. Различны манеры двух руководителей, несхожи их темпераменты, фантазия, вкус, культура. Но что-то общее у них, что меня то тут, то там «выбивает» из сказки? В чем оно? Может быть, я не прав, но мне кажется — это общее в стилизаторстве, в стремлении с большим или меньшим мастерством изобразить все, «как у взрослых». Я — не специалист, не берусь спорить о том, существует ли детская хореография. Но когда грузинский мальчик лет десяти в полной экипировке мужчины-горца, выпятив грудь, с самодовольной улыбкой гарцует на носках, держа маленький кулачок на бутафорском кинжале, мне делается и грустно и скучно. Этнографическая дотошность в хореографии — если она доминирует над всем, ведет к смакованию национального. То, что может и должно быть на сцене лишь как памятник культуре прошлого, в интерпретации ребенка превращается в спорную художественную ценность. Нужно ли на этом строить программу и тем более воспитывать современную молодежь? Слияние черт национального и современного, всеобщего и местного куда наиболее трудная и актуальная задача сегодняшнего детского (и только ли детского?) искусства танца.

Поэтому зрители таким единым кликом одобрения встретили хореографическую постановку азербайджанцев «Туристы». Здесь обозначилась

совсем иная тенденция. Через национальное (в характере движений) — дать в сюжете, ритме, пластической мысли картину сегодняшней жизни нашей многонациональной молодежи. Этот путь поисков, экспериментов, конечно же, связанный с развитием глубинных интернациональных традиций нашей культуры, представляется мне сейчас ответом на требования жизни. Возможно, поиски здесь облегчит обращение к такому близкому детям жанру, как танец-игра, танец-действо. В этом смысле интересен замысел фрунзенцев в танцевальной сценке «Самовар». Здесь были и отдувающийся туляк и пляшущие вокруг него блюдечки. К сожалению, не оказалось собственно танца. Однако беспомощность одного постановщика, на мой взгляд, не может дискредитировать весьма любопытный, богатый возможностями жанр.

Да, сюжетная хореография трудное дело. Об этом говорит и неудачный опыт танцоров Алма-Атинского Дворца культуры. Взявшись за непосильную тему, повествующую о подвиге героини казахского народа Маншук Мамедовой, ребята, сами того не подозревая, превратили образ в штамп, а святыню — в карикатуру.

...Сегодня праздник затянулся. Трибуны как-то сами собой стали редеть. Поубавилось рвения у «цветоносов», которые даже из обычного акта одаривания цветами исполнителей, сделали увлекательную игру, стоившую, правда, ближайшим газонам полного уничтожения, а ретивым мальцам — нагоняя от Елены Никитичны Крупко, обаятельной заместительницы начальника «Орленка».

Поднявшись к себе, я обнаружил, что никто не стремится отдыхать. Все чего-то ждут, чем-то возбуждены. Из номера Цфасмана, улетающего в этот вечер в Москву, раздается смех. Подъехала машина. В сопровождении новых и старых друзей председатель жюри направился к ней. Завтра — столица. А сегодня... сегодня, сейчас пионервожатые, по орленковскому обычаю, обнимут за плечи друг друга и, мерно качаясь в такт, запоют. Цфасман, Гончаров, Струве — все мы, приехавшие, вплетаемся в круг и ведомые Еленой Никитичной, поем. Этой церемонии удостаивается не каждый...

Следующее утро приглашает нас на семинар руководителей коллективов. Тема — воспитание вкуса. Убежден, что от природы все дети, как правило, имеют хороший вкус. Плохой — благоприобретенное «богатство», наследство старших, дурной опыт и т. д. В любой естественной, не навязанной ему игре ребенок выразителен. Приобщая к искусству детей, конечно, нужно развивать профессиональные навыки и вкус. Но к врожденному вкусу надо прикасаться осторожно, его легко можно исказить безвозвратно. Тогда остается одно подобие, слепок с чужого, с чуждого (сколько его было в «грамотно» — вилочка туда, вилочка сюда — исполненных песнях!), скука, «убиение» детской инициативы. А разве не в ее развитии главный смысл эстетического воспитания? Как бы ни было, на первый взгляд, привлекательно достигнутое иным путем — путем привития во что бы то ни стало среднеарифметического профессионализма, оно, на мой взгляд, сохраняет налет искусственности, «чужеродности», разочаровывает обыденностью и в конечном итоге объективно плохим вкусом...

Кажется, семинар приближается к финалу. Скажет или нет ведущий Гончаров о том, что сегодня начнется необыкновенная игра «1500 лунных сонат»? Меня об этом оповестили друзья — пионервожатые. Но вот Николай Семенович, как сокровище, вынимает пластинку, где Гизекинг наиграл бетховенский шедевр. Итак, сегодня ее услышит весь лагерь. Предполагается, что каждый должен будет выразить свое впечатление средствами близкого ему искусства. Выразить впечатление — выразить себя. Вот где простор для истинного творчества. Времени отпущено много. Дни фестиваля впереди. Раздумывайте, ищите, творите — 1500 непохожих одна на другую индивидуальностей!

А пока по вечерам — Сезам, отворись! — из сказочного сундучка будут появляться все новые и новые коллективы.

На камерной эстраде «Солнечного», утопающей в зелени, играет духовой оркестр Московского Дворца пионеров. Отличная подготовка. «Все равны, как на подбор, с ними дядька Черномор...», Константин Львович Серостанов «Эгмонт». Увертюру сменяет вступление к «Пиковой даме», затем к «Лоэнгрину». Молодцы. Только... пионеров среди них маловато. Одни прячут в пионерский галстук ухоженную бородищу, другие безуспешно борются со своим ростом. Оправдываются тем, что не собирались принимать участие в конкурсе, приехали лишь обслуживать лагерь. Да, очень полезно, что выступили, что были услышаны духовиками из Винницы и Еревана.

Армянский духовой коллектив существует с 1921 года. Сейчас им руководит пионер 1926 года Г. Овумян, в то далекое время лишь начинавший путь музыканта. Оркестр участвовал в Первом всесоюзном слете пионеров. Сколько ребят прошло через опытные руки Овумяна! Правда, коллективу не хватает артистического блеска москвичей, их виртуозности (еще бы!), но в гибкости, в мягкости красок армяне намного превосходят своих соперников.

Сегодня последним выступает оркестр цимбалистов из Витебска. На «Фестивальной» в то же время танцуют латыши. Но что связывает тех и других — это мера вкуса: оба коллектива еще до

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание