*

«...У нас в консерватории учатся два талантливых парня. Они работают над оперой. Хорошо бы вам познакомиться с ними» — так сказал мне в Кишиневе Д. Гершфельд — тогдашний председатель Союза композиторов Молдавии (разговор происходил летом 1956 года). Разумеется, мы встретились с «талантливыми парнями», писавшими оперу «Дзелика» (по мотивам сказок
К. Гоцци). Один из них, В. Сырохватов, через несколько лет уехал из республики, другой, П. Ривилис, окончив местную консерваторию, прочно связал свою судьбу с Молдавией.

К сожалению, после памятного прослушивания, которое обнаружило несомненную одаренность авторов (тогда я воспринимал ее, естественно, как «одну на двоих», ибо индивидуальных сочинений они не показали), с музыкой Ривилиса я почти не встречался. Она открылась мне лишь на второй день съезда, и открылась очень симпатичной стороной.

Сочинение, которое исполнялось в тот вечер, — скромное: пятичастная Сюита для скрипки и фортепиано; каждая часть снабжена программным подзаголовком — «Ворота из белого камня», «Баллада о трех чабанах», «Калушары» (название молдавского национального танца), «Бочет» («Причитание») и «На посошок». Но при всей, повторяю, скромности творческого замысла сюита произвела особое впечатление. Может быть, это очень субъективно, но мне до сих пор музыка Ривилиса представляется словно окрашенной в разные цвета. Слушаешь ее, и будто воочию видишь мир во всей чувственной полноте красок, светотеней, оттенков. Вот мелькнуло нечто ослепительно белое — стена мазанки, а вот малахитово-зеленоватое — опушка леса; причудливые солнечные блики, отраженные водой, высветившие полузаброшенную мельницу: бревна ее от времени приобрели уж вовсе не передаваемые словами оттенки бурого, темно-коричневого и бог знает какого еще цвета; мелькают в танце девушки и ребята в цветных национальных костюмах, развеваются ленты в венках...

Конечно, я не пытаюсь свести содержание сюиты к некоему подобию калейдоскопа: повернул — красное, повернул — синее. Есть там и лирические, и скорбно-драматические эпизоды, но и в них выявляется почти зримая конкретность творческого мышления Ривилиса. Выявляется в жанровой определенности тематизма, в сочных, изысканно тонких (не от Энеску, не от Бартока ли?) гармонических, ритмических узорах.

Да, сколько уж воды утекло, а до сих пор нахожусь я под обаянием цветомузыкальной «сути» сочинения Ривилиса. И под обаянием — пришла пора сказать об этом! — неповторимого в своем художественном совершенстве исполнения ее

____________________________________________________________________

Дружеские шаржи

В. Загорский

В. Поляков

Георгием Нягой. Как тут не вспомнить, что впервые мы познакомились двадцать с лишним лет назад в стенах Московской консерватории. Знали о нем тогда немного: то, что он одаренный скрипач (но мало ли в ту пору было среди студентов мало сказать одаренных — талантливейших скрипачей?
Л. Коган, Ю. Ситковецкий, И. Безродный...), сын известного музыканта Штефана Няги, создавшего вдохновенную «Поэму о Днестре». Но что унаследовал от отца Георгий, какие его традиции впитал и продолжил — на такие вопросы трудно тогда было ответить. А между тем Няга-скрипач, по крайней мере в национальном репертуаре (другого у него я не слышал, хотя пройденная им школа у профессоров Б. Кузнецова, а позднее Л. Цейтлина позволяет предполагать многое) , — это открытие. Искусство его воскрешает неповторимо самобытные традиции лэутарского исполнительства, каким мы его себе представляем по немногочисленным описаниям, по характеру народной инструментальной музыки (с ней познакомили нас главным образом книга Б. Котлярова да немногочисленные грамзаписи), наконец, по игре Джордже Энеску.

...Необычайная свобода интонирования, подчиненная, чудится, отнюдь не акустическим законам, а только фантазии музыканта.

...Непринужденная пластичность фразировки, естественной, как человеческое дыхание, как пение птиц.

...Многоцветность (именно: все та же многоцветность!), радужная переливчатость звука: чувствуешь, что буквально каждым мотивом, каждой попевкой, каждой нотой и паузой артист дорожит как великой драгоценностью, и любуется ею, и нежит ее...

При всем этом Няга-скрипач не исчерпал впечатлений от Няги-музыканта. В предпоследний день съезда мне довелось услышать его Сюиту для камерного оркестра. И сразу захотелось познакомиться с другими сочинениями Няги. Потому что лучшие части сюиты (вторая — Andantino, четвертая — Финал, фрагменты начального Хорала) сперва заставили внимательно слушать, а потом удивили, безраздельно захватили стихийной силой выражения, «первозданностью» таланта, уходящего корнями в глубинные пласты народной культуры. И, как всегда в этих случаях бывает, сразу расширилось представление и о самой этой культуре, и раскрылся какой-то неведомый, своеобразный внутренний мир художника, которому дано ведать то, что от других сокрыто.

...Когда отзвучала музыка, пришли и горестные вопросы. Отчего Нягу у нас знают сравнительно меньше, чем других его коллег, в том числе младших? Не оттого ли, что он, человек очень скромный, держащийся всегда немного в стороне (таким казался он и в консерваторские времена), до сих пор не слишком-то уверен в своих силах, в своем творческом праве на большую концертную эстраду? Но тогда почему молчат о Няге молдавские критики? Не все же можно увидеть из столицы, даже если периодически наезжать в ту или иную республику...

Вопросы эти хочется разрешить поскорее еще и потому, что возраст Няги — отнюдь не возраст «юноши, обдумывающего житье». Так, может быть, руководству творческой организации, республиканским государственным учреждениям культуры следует поискать особые способы максимальной интенсификации творческой работы Георгия Няги? Право, он того стоит...

*

Марк Копытман давно заслужил известность в нашей всесоюзной организации как один из самых широкоэрудированных музыкантов. Не забыть, в частности, того, в каких высоких выражениях и с каким душевным теплом говорил о нем однажды на заседании приемной комиссии Союза композиторов его московский учитель Семен Семенович Богатырев, столь скупой на похвалу, подчеркнуто сдержанный во внешнем выявлении симпатии и столь бескомпромиссно честный, этически строгий в своих суждениях.

В разное время звучали в Киеве и Львове, а позднее в Алма-Ате, Кишиневе, Москве различные сочинения Копытмана; многое у него издано. Мне довелось познакомиться за эти годы отнюдь не со всеми этими сочинениями. Но даже то немногое, что я знал, убеждало в большой композиторской культуре Копытмана, позволяло с интересом ожидать исполнения на съезде его Второго струнного квартета и оратории «Песни кодр».

Действительность, как говорят, «превзошла ожидания». Копытман, мастер полифонического письма, действующий всегда со строгой обдуманностью намерений, склонный искать точную «меру вещей» (иногда, правда, эти добрые качества музыки — что скрывать? — оборачивались известной рассудочностью), на этот раз увлек непосредственной взволнованностью высказывания, эмоциональной искренностью, драматической силой. И, хотя не все равно удалось автору в его сочинениях, главное — с неожиданной силой пробившаяся лирико-драматическая экспрессия — в общем позволяет оценить сочинения как несомненный шаг вперед.

Постараюсь теперь немного дифференцировать эту оценку. Пожалуй, в квартете — жанре, видимо более близком Копытману, старой «закваски» больше. Здесь много по-настоящему яркой музыки (например, в начальном Largo и в финале), национально конкретной, сочной. Сделана же

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Дружеские шаржи

В. Загорский

В. Поляков

*

Содержание