Выпуск № 5 (342) | 1967 - страница 65

Теперь об ассоциациях. Я убежден, что музыка призвана раскрывать душевное состояние, служить эмоциональным или интеллектуальным стимулом. Какая-то часть моей души должна чувствовать, что она входит в контакт с иным, высшим существом, которое хочет излить мне свои думы и переживания. Иногда я чувствую, что своей музыкой композитор обращается к определенной группе людей, которым для восприятия и сопереживания ее должны быть известны какие-то личные чувства и самые затаенные мысли автора.

Музыка некоторых современных композиторов подчас способна околдовывать, но содержание ее остается для меня неясным. Мне непонятно, что это за язык, что пытаются мне на нем сказать? Конечно, я могу прочесть партитуру, могу сыграть произведение, но не вижу в нем никакого смысла. Впрочем, хотя я и не собираюсь никоим образом порочить тех, кто ищет, но должен признать, что есть партитуры, прочесть которые я не в состоянии; я не могу разобрать их музыкальных схем, при составлении которых композиторы обходятся без общепринятых условных обозначений.

Последний вопрос — важно ли различать творческую индивидуальность автора для получения высшего наслаждения произведением? Я считаю, что да. Я вспоминаю, как однажды во время демонстрации телевизионного фильма зазвучала величественная музыка, и хотя я не знал тогда ее автора, но был совершенно убежден, что только Воан Уильямс мог написать ее: я получил истинное наслаждение, слушая эту музыку. Я считаю, что во всех проявлениях в жизни должно быть подлинное многообразие, а в музыке — особенно; естественно, что чем больше отдельных индивидуальностей, тем более многообразна общая картина.

Хочу еще добавить, что композиторы нашего поколения внесли большой вклад в развитие музыки тем, что в значительной степени обогатили виртуозность исполнителей. Когда, например, я знаю, что должен исполнять певец или хороший хор, что им необходимо чисто интонировать звук, воспроизводить сложнейшие пассажи, я испытываю чувство огромного восхищения перед ними, и в этом заслуга композиторов. Они подчиняют себе виртуозность.

— Всегда ли, считаете Вы, так было? Всегда ли воображение композитора предвосхищало развитие инструмента и голоса?

— Убежден, что это так.

— Я полагаю, что этим Вы преподали очень полезный урок по композиции для тех, кому он действительно нужен.

Composer, Winter 1966/1967.

Перевела с английского А. Щукина

...с Б. Христовым

Париж. Улица Мира. Мы поднимаемся на последний этаж дома и оказываемся в... мансарде. Разумеется, обставленной не хуже «бель-этажа». Борис Христов располагает такими «убежищами» во многих столичных городах, ибо он не любит останавливаться в гостиницах и предпочитает возвращаться «к себе», где бы он ни находился. Это человек в высшей степени симпатичный, с живыми глазами, с приветливой улыбкой; в нем много простоты, много жизнерадостности и — страсти, когда он говорит о своем искусстве.

Напомним, что Борис Христов родился в Пловдиве в 1919 году, недалеко от Софии. Окончив среднюю школу, он решил избрать карьеру юриста и поступил на юридический факультет софийского университета. В это время он уже пел, будучи обладателем превосходного баса; вступив в хор «Гусла», знаменитый любительский коллектив, он вскоре становится его солистом. Когда Христов был призван отбывать воинскую повинность, он сформировал хоровой кружок в своей роте; одним из самых заядлых «болельщиков» этого хора был сам командир!

После демобилизации Христов получил назначение на место судьи в софийском суде, и ничто, казалось бы, не должно было нарушить его юридической карьеры. Однако он начинает учиться петь. В течение года Христов занимается в Италии под руководством Рикардо Страччиари, которого считают там последним великим Риголетто и незаменимым Фигаро в «Севильском цирюльнике» Россини.

В годы второй мировой войны судьба занесла Христова в Зальцбург, где вскоре после объявления Болгарией войны фашистской Германии певец оказался узником концентрационного лагеря. После освобождения Зальцбурга союзниками Христов снова возвращается в Италию. Испытывая большую нужду, он продолжает занятия у Страччиари. 13 марта 1946 года он дебютирует в театре Санта Чечилия в партии Вотана в опере «Валькирия». Три месяца спустя он поет в театре Реджио партию Коллена в «Богеме»; от успеха в этот вечер зависит его дальнейшее пребывание в Италии. Однако публика принимает его восторженно. С этого и началась карьера знаменитого певца...

— Борис Христов, когда Вы начали петь?

— С самого детства. Но я был очень робок, и когда мне хотелось петь, я уходил в лес. Порой, шагая по улице, казавшейся мне достаточно пустынной, я распевал во весь голос; помню, как при этом мною овладевало чудесное чувство свободы!..

В вокальном отношении я многим обязан Страччиари, в особенности способностью посто-

янно, даже во время спектакля, контролировать себя, устранять, например, дефекты звуковедения. В отличие от многих певцов, я не обращаюсь больше к помощи педагога с тех пор, как Страччиари счел меня способным выступать на сцене: дело в том, что я располагаю достаточным самоконтролем.

— Как Вам удается сочетать этот самоконтроль с драматизмом исполнения?

— Прежде всего я убежден в том, что характер пения определяется смыслом слова; если же интонация найдена правильно, то голос точно последует за ней. Во-вторых, всякий раз, когда я пою на сцене, другой Борис Христов — среди зрителей. Этот второй Христов, бывший мировой судья, с беспощадной строгостью присматривается к первому, запрещая ему поддаваться драматическим взрывам голоса, которые, в сущности, только мешают подлинной выразительности. Последняя должна постоянно оставаться музыкальной и вокальной: мы прежде всего певцы, а затем уже — трагические актеры!

— Сколько ролей Вы воплотили на сцене?

— Добрую сотню.

— А какие роли ваши любимые ?

— Мои любимые оперы — «Борис Годунов», «Дон Карлос», «Князь Игорь», «Иван Сусанин», «Хованщина», «Мефистофель», «Фауст», «Ифигения в Авлиде», «Парсифаль», «Коронация Поппеи», «Севильский цирюльник»... Я обожаю партию дона Базилио, но мне редко приходится ее петь, так как, видите ли, директора театров считают эту роль слишком короткой (на самом деле она очень большая!), и не хотят платить мне мой гонорар за столь малое количество пения... Поэтому я иногда предлагаю «комбинации» такого рода: заплатите мне полный гонорар за двух «Борисов» и меньший гонорар за одного «Бориса» плюс одного «Цирюльника!»

— Зачем Вы записали три роли в «Борисе Годунове» (Бориса, Пимена и Варлаама) и две роли (Галицкого и Кончака) в первом стереофоническом варианте «Князя Игоря», который должен скоро появиться?

— Я знаю, что меня упрекают за это. Но это несправедливо. Прежде всего меня соблазнила перспектива меняться «на ходу», от одного персонажа к другому! Главное же — роли, которые мне предстояло спеть, — мои любимые; мне кажется, что моя интерпретация их достаточно индивидуальна, и мне очень хотелось зафиксировать ее. В самом деле, не думаете же Вы, что у меня представилась бы возможность спеть Бориса в одной записи, Пимена в другой и, наконец, Варлаама — в третьей?.. Конечно же, нет!

— Как Вы занимаетесь, как готовите роль?

— Возьмем конкретный пример — партию Филиппа II в «Дон Карлосе» Верди.

— Выучив музыку этой роли, я окружил себя исторической литературой, чтобы постараться воспроизвести, прочувствовать атмосферу эпохи; я поехал в Испанию, бродил по фактическим и предполагаемым местам действия, посещал музеи. Только после этого я начал изучать личность Филиппа: его отношение к церкви, к жене, сыну, своему окружению. Я задавал себе вопрос, был ли Филипп государственным деятелем или просто человеком; я понял, что Верди обрисовал только одну, чисто человеческую сторону этого персонажа. Я спрашивал себя, каковы действительные чувства Филиппа к Елизавете, и мне стало ясно, что он любил ее, и любил глубоко. Теперь передо мной встала задача перенести все это на сцену «физически». Сначала я дал волю своему воображению, потом решил приблизиться к реальному образу, изучая исторические портреты Филиппа II, прежде всего портрет кисти Веласкеза. Не открывает ли он нам соединение силы и грусти? Что касается меня, то этот портрет открыл мне всю линию поведения Филиппа в большой сцене: настроение разочарования и размышлений в монологе и душевный подъем и гнев в присутствии Великого Инквизитора...

— Оказал ли влияние на Ваш грим портрет Веласкеза?

— Самое непосредственное: я перерисовал его на свое собственное лицо. Впрочем, знаете ли, театральный грим — моя страсть: в Италии я долго изучал художников Ренессанса, и это воспитало во мне вкус к гриму. Я изучил, почти как врач, анатомию человеческого лица, ибо это исключительно важно. Конечно, мы — певцы, но мы никогда не должны забывать, что «все связано», что все отрасли искусства родственны между собой и что театр — искусство синтетическое.

— Как Вы готовитесь к выступлению?

— Когда мне предстоит вечером петь, я стараюсь находиться как можно дольше один, для того чтобы успокоиться (может ли артист не волноваться?), чтобы сосредоточиться и войти в атмосферу произведения и в «шкуру» персонажа; необходимо забыть свое окружение. Я не пою совсем и остаюсь в постели возможно дольше. В театр я отправляюсь примерно за два с половиной часа до поднятия занавеса и сразу же начинаю гримироваться. С этого момента я уже полностью живу жизнью оперы: я ощущаю себя в одеждах моего героя и, гримируясь, понемногу начинаю распеваться. Я немного нервничаю — и это длится до первых реплик. А потом... потом Борис Христов исчезает: передо мной публика, и ей нет дела до моего душевного состояния, каким бы тревожным оно ни было. Публика должна знать нас только из зала!

Jounal musical français, № 153, janvier 1967.

Перевела с французского Н. Кравец

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

...с Б. Христовым

Содержание