Выпуск № 5 (342) | 1967 - страница 36

Сцена из первого акта
Борис Тимофеевич — В. Канделаки
Катерина — М. Лещинская

Немирович-Данченко добивался от исполнителя роли Сергея тончайшего подтекста. Под лицемерной маской «сиротинушки», неустроенного в жизни человека, несправедливо терпящего хозяйский произвол, скрывается наглый и самоуверенный «добытчик».

«Не трафаретный оперный любовник, — говорил Немирович-Данченко, — для которого у каждого из вас без труда найдется полный набор ремесленных штампов, а мастерски играющий свою роль чародей, наглец с “открытыми”, “чистыми” глазами, в которых вот-вот появится слеза от искреннего сочувствия к своей жертве. Сергей — это напускная галантерейная благообразность, сквозь которую выпирает будущий купец-шакал, ловко прикидывающийся овцой... В оперной литературе ничего подобного мы еще не встречали. Музыка “донага” разоблачает Сергея. Исполнителям необходимо лишь найти краски для обличения маскирующегося “балалаечника”».

Немирович-Данченко искусно подводил исполнителей к решению этого сложного образа. Игра — в игре, актер — в актере — это доступно лишь на высшей грани мастерства.

Сцену убийства Зиновия Борисовича Немирович-Данченко строил так, чтобы основным действующим лицом ее был Сергей: Катерина, защищаясь от нападок мужа, зовет на помощь приказчика. Перепуганный Зиновий Борисович набрасывается на прибежавшего Сергея. Приказчик душит его, а затем добивает тяжелым подсвечником. Правда, психологически Катерина, инстинктивно защищающая свое счастье, готова на все, вплоть до преступления. Но это, конечно, состояние аффекта...

Раздвигая сюжетные рамки, ваяя и чеканя сценические образы, планомерно и целенаправленно переводил Немирович-Данченко личную драму в общественную эпопею, превращал трагедию индивидуальности в картину общественных нравов.

Как уже говорилось, немаловажна в спектакле роль «второстепенных», эпизодических персонажей — Аксиньи, священника, Сонетки, квартального, задрипанного мужичонки, каторжника. Каждый из них — характер, сотканный из огромного количества черт, привычек, особенностей. Их строго определенная драматургическая функция создает широкий фон развивающихся событий, подчеркивает, обостряет конфликты.

Сцена из четвертого акта
Катерина — Ю. Прейс
Старый каторжник — А. Корсунов

Пожалуй, во всей оперной литературе не найти более сложной сцены, чем вторая картина «Катерины Измайловой». Загулявшие приказчики во главе с Сергеем куражатся над кухаркой Аксиньей, бесцеремонно впихивают ее в бочку, которую затем с веселым гоготом катают по земле... Необычайно трудна по ритму, темпу, интонации и тесситуре эта партия. Но и здесь петь, глядя на дирижера, невозможно. Действие развивается живо, динамично, в бесконечной смене сложных мизансцен. Немалой фантазией надо обладать режиссеру, а исполнительнице — высоким профессионализмом, чтобы создать цельный рисунок роли, в котором актерская игра сочеталась бы с безупречным прочтением музыкального текста.

До сих пор стоит перед глазами наша Аксинья. С каким чувством собственного достоинства ходит по владениям Измайловых она — свидетельница всех семейных происшествий крутого и неспокойного дома именитых купцов.

Еще одна колоритная фигура, вылепленная театром — священник. Это профессиональный циник, чревоугодник, умело использующий свой сан в корыстолюбивых целях. Панихида по умершему купцу, в которой молитвы перемешаны с рассуждениями о ботвинье и Николае Васильевиче Гоголе, «великом писателе земли русской», удивительна по изобретательности композиторского решения. Но именно она требует от актера предельной тонкости и изящества, заостренной иронии.

И Владимир Иванович предостерегал актера от ненужного шаржирования образа: «Чем скромнее и серьезнее будет трактована роль, тем точнее она будет обличать лицемерную сущность “божьего служителя”».

Немало внимания уделил театр созданию таких образов, как задрипанный мужичонка, Сонетка, старый каторжник. В спектакле Немировича-Данченко задрипанный мужичонка — это горький пьяница, подонок, доведенный до такого жалкого состояния властью Измайловых. Сонетка (С. Големба) — необычайно колоритный в музыке образ проститутки — в постановке Немировича-Данченко как бы олицетворяла собой весь тот жуткий мир без чести, совести, без смысла жизни, куда привело Катерину ее преступление. Старый каторжник играл в спектакле роль своего рода катализатора действий Сергея. Даже у него, видавшего всякие виды, вызывает возмущение подлость и цинизм бывшего приказчика.

Особое место в ряду всех реалистических картин оперы занимает типично гротесковая и, кстати, стилистически нарочито выделенная сцена в полицейском участке, задуманная автором как сатирическое обличение российского мещанства. Трескучий, оглушительный маршик, нервически рваные ритмы, тупо задыхающиеся фразы полицейских, предвкушающих богатую поживу, наконец, элемент дешевой чувствительности в музыке — все это ставило перед театром сложную задачу. Смущал и образ самого квартального, несколько утрированный композитором, и эпизод с приведенным в участок учителем, который, по всей видимости, должен был олицетворять перепуганного, жалкого обывателя.

Немирович-Данченко все же решал всю эту сцену в реалистическом плане, пытаясь весь спектакль прочесть в едином ключе. Конечно, эта задача оказалась довольно трудной, ибо противоречия между остро гротесковой музыкой и реалистическим решением сцены были довольно заметны.

По этому поводу Владимир Иванович говорил: «Пусть нас поругают любители острых ощущений за то, что мы сатирические музыкальные портреты заменили на сцене реалистическими персонажами, за то, что мы гротесковые музыкальные эпизоды раскрываем иными методами во имя социальной, жизненной и театральной правды. Пусть поругают нас за то, что полупародийный образ учителя, экспериментировавшего над лягушкой, чтобы выяснить, “есть ли душа в лягушке или нет”, заменен нами служкой из консистории¹».

_________

¹ По новому варианту, органически вписывающемуся, на мой взгляд, в действие, служка приносил в полицейский участок приказ от архиерея, и вся сцена выглядела так:

Квартальный: У Измайловой сейчас пир горой, венчается подлая, а меня не пригласила. Я ей припомню, как без начальства венчаться. Ей припомню, как без начальства венчаться.

Полицейские: Мы все припомним.

Квартальный: Была бы только причина, хотя причина всегда найдется.

(Входит консисторский служка в сопровождении городового.)

Городовой: От архиерея приказ.

Полицейские: Я! И! О! У! Б! Го! Го! Го!

Квартальный: Что? Что? Что?

Консисторский служка: Вот приказ.

Квартальный: Читай!

Городовой: Не вышло дело!

Консисторский служка: От архиерея, без вести сгинувший муж как бы в бозе почил в царстве небес, а супруга Катерина Измайлова...

Квартальный: Ну?

Консисторский служка: На новый брак, яко вдовая, благословляется!

Квартальный: Черт!

Консисторский служка: Бог вас, бог вас...

Полицейские: Го, го, го...

(Консисторский служка в испуге убегает.)

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Сцена из первого акта Борис Тимофеевич — В. Канделаки Катерина — М. Лещинская

Сцена из четвертого акта Катерина — Ю. Прейс Старый каторжник — А. Корсунов

Содержание

Сцена из первого акта
Борис Тимофеевич — В. Канделаки
Катерина — М. Лещинская

Сцена из четвертого акта
Катерина — Ю. Прейс
Старый каторжник — А. Корсунов