ки эти давно уже выросли. Многие из них заявили о себе в полный голос и, сохранив самобытность и творческое лицо, остались верными заветам своего учителя. Современная композиторская школа Шостаковича — это ценное достояние советской музыкальной культуры.

Те из нас, кто по окончании консерваторского курса не остался в Москве, а уехал к себе в республику, старались внедрять там опыт преподанных нам ценнейших уроков.

Шостакович еще с довоенных времен был довольно тесно связан с Азербайджаном. В начале 30-х годов здесь исполнялись его Сюита из балета «Болт», Первая симфония, сам он с оркестром под управлением А. Гаука играл в Баку свой Первый фортепианный концерт, а позднее — цикл прелюдий и фуг. В Баку состоялось и одно из первых исполнений в нашей стране Пятнадцатой симфонии. Азербайджанская композиторская школа, фундамент которой был заложен основоположником азербайджанской профессиональной музыки У. Гаджибековым, на современном этапе по праву считает себя восприемницей традиций Шостаковича, конечно не монополизируя этого права. Мы горды и счастливы тем, что Дмитрий Дмитриевич принимал участие в республиканских пленумах и съездах. Шостакович был народным артистом Азербайджанской ССР, это звание он получил к 50-летию республиканской консерватории. На мой взгляд, это еще одно подтверждение признания его выдающихся заслуг в деле формирования нашей композиторской школы.

Перелистаем страницы партитур азербайджанских «пра- и праправнуков» Шостаковича. Конечно, было бы наивным утверждать, что они сродни творениям великого мастера. Но в них ясно прослеживаются те основополагающие принципы, благодаря которым мы и причисляем себя с гордостью к его ученикам.

В первую очередь мы стремимся перенять у нашего учителя его благородное горение и полную самоотдачу в деле служения музыке. Он завещал нам бережное отношение к традициям великих классиков, во многом ему мы обязаны тенденцией к разработке глубинных пластов национальной культуры, к неустанным поискам все более содержательных средств выразительности. Мы неизменно помним, что описательность и иллюстративность в подаче идеи сочинения — дело проигрышное. Мы стремимся, помня опыт Дмитрия Дмитриевича, распознать творческое лицо молодых композиторов, выявлять и всесторонне развивать их творческую индивидуальность. Техника композиторского письма Шостаковича вот уже четырем поколениям музыкантов Азербайджана показывает примеры четкой графичности протяженных линий, рельефности и почвенности ладового мышления, естественности кульминаций, продуманности фактуры и многого другого.

...с Кара Караевым на репетиции Пятнадцатой симфонии

Сегодня, как и год назад, мне трудно писать о Дмитрии Дмитриевиче в прошедшем времени. Теряя близкого человека, испытываешь чувство горя, но со временем острота его, как правило, слабеет, все постепенно становится на свои места — «нет незаменимых». Остается память и светлая печаль. Но бывает иначе. Бывает, что «на свои места» так ничего и не становится. Более того, с каждым днем все острее осознаешь, что с уходом человека образовалась невосполнимая пустота.

С уходом Дмитрия Дмитриевича бесконечно много утратило не только советское музыкальное искусство. Утратили люди — музыканты и не являющиеся таковыми, все те, кто прямо или косвенно были связаны с Шостаковичем, ходили к нему за советом и неизменно его получали, обращались с просьбами по самым разным вопросам и никогда не встречали отказа. Многие из нас показывали ему свои новые сочинения и вместе с миллионами поклонников его таланта ждали от него новых произведений. Дмитрий Дмитриевич был той вершиной, на которую старались

равняться многие. Он воистину был совестью нашей музыки.

Зная о своей неизлечимой болезни, Шостакович не искал сочувствия окружающих. Он не любил говорить о своих недугах и только однажды, когда руки ему уже почти отказали, я услышал: «Берегите руки, руки берегите!»

Мужество, сила духа, высокое чувство долга и принципиальность — эти черты были присущи Шостаковичу на всем протяжении его долгой и трудной жизни. Мне кажется, что наивысшее свое воплощение они нашли в последнем творении величайшего музыканта — в Сонате для альта и фортепиано. Здесь он прощается с жизнью, но нет в этом прощании ни надрыва, ни отчаяния, ни мольбы о помощи. Есть величие, мудрость, познание смысла жизни. Так уходили из жизни герои античности — озаренные светом вечности...

*

Р. Бунин

...С глубочайшей признательностью

Музыку Дмитрия Дмитриевича Шостаковича я впервые услышал в 1938 году, когда поступил в Музыкальное училище при Московской консерватории. Большинство студентов-композиторов увлекалось тогда сочинениями Скрябина, Равеля. Робко пробивалось влияние С. Прокофьева. Д. Шостакович был сравнительно мало известен, и отношение к нему некоторых преподавателей было весьма настороженным: мол, очень талантливо, интересно, но поиграйте лучше Скрябина. Меня же сразу захватили необычные гармонии и ритмы «Фантастических танцев», прелюдий (особенно cis-moll’ной). Затем новые потрясающие впечатления — удалось послушать Пятую и Шестую симфонии (в оркестровом звучании), Первый квартет и, наконец, Фортепианный квинтет. Мы с товарищами старались не пропустить ни одного исполнения квинтета, пробирались на концерты всеми правдами и неправдами.

Осенью 1940 года Шостакович встретился со студентами Московской консерватории (среди них был и я), рассказывал о своей работе, в том числе один любопытный эпизод. Кинорежиссер принес ему сценарий музыкального фильма о том, как некий композитор писал очень плохую, беспомощную музыку, а затем, так сказать, перестроился и начал писать хорошую музыку. Подумав, Шостакович отказался: «Ведь невозможно написать так, чтобы каждый зритель сразу понял, что музыка очень плохая».

Сочинения Шостаковича все больше и больше покоряли нас. Втайне я мечтал учиться у своего любимого композитора. И вот наконец настал этот счастливый день. 7 июня 1943 года, 31 класс... За роялем — приветливый человек в скромном сером костюме, в роговых очках, такой молодой, совсем не похожий на маститых консерваторских профессоров. Подробно расспросив, сколько мне лет, когда начал сочинять, у кого занимался, прошел ли курс полифонии и т. д., он устроил мне небольшой экзамен. Помнится, я должен был сыграть с листа отрывок из симфонии Гайдна (по партитуре), ответить, чем отличается пассакалья от чаконы, назвать известные мне случаи зеркальной репризы в симфонических allegri и примеры употребления натуральных валторн и труб в редких строях (Н, Fis). Шостакович поинтересовался, много ли я читал, люблю ли Чехова и Лескова... Затем я сыграл две части симфониетты, над которой тогда работал.

«А чем отличается симфониетта от симфонии?» — спросил Дмитрий Дмитриевич. Я сказал, что симфониетта — это небольшая симфония. «А Вам известен размер симфонии и где хранится ее, так сказать, эталон?» Я пояснил, что симфониетта — произведение для малого симфонического оркестра, без тромбонов. «Значит, Пятая симфония Бетховена — это симфония, а, скажем, его же Восьмая — нет?» — хитро заметил учитель и добавил: — «Симфония — это роман или драма Шекспира». Шостакович любил подобные образные сравнения, рассчитанные на работу мысли студента. «Будете писать симфонию». Он бегло (как мне показалось) просмотрел рукопись и сразу начал подробный критический разбор: «А если эти такты выбросить, ведь правда, будет лучше? Запомните, если без какого-нибудь эпизода можно обойтись, значит, он лишний. Старайтесь писать лаконично и избегать общих мест. Оставляйте только то, что абсолютно необходимо для развития Вашей музыкальной мысли». Вообще чутье Шостаковича на уязвимые места формы было просто поразительным. Просматривает дальше: «Вам не кажется, что реприза наступает слишком рано? Реприза — развязка большой драмы: в разработке столкнулись сильные страсти, любовь, гнев, добро и зло, и как снятие этого колоссального напряжения возникает реприза». Просматривая репризу, заметил: «Совершенно недостаточно для усиления или уменьшения звучности ограничиться одними динамическими

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

...с Кара Караевым на репетиции Пятнадцатой симфонии

*

Р. Бунин

...С глубочайшей признательностью

Содержание