Выпуск № 9 (454) | 1976 - страница 10

обозначениями — нужно постепенно прибавлять или снимать инструменты», — и сразу же показал, как это делается. Отметив большое число двухголосных эпизодов, продолжал: «Нужно или сочинять дополнительный голос, или очень густо инструментовать». Посоветовал обратить особое внимание на финал: «Здесь нужно стараться найти нетрадиционное решение. Ведь самые удачные финалы в классической музыке XIX века — это Четвертая симфония Брамса и Шестая Чайковского; в первом случае — необычная для финала чакона, а у Чайковского последняя часть — вообще медленная». Все замечания неизменно иллюстрировались многочисленными фрагментами из сочинений самых различных композиторов. (Шостакович никогда не прибегал к примерам из своих партитур.)

После того, как я закончил симфонию, Дмитрий Дмитриевич предложил мне написать небольшую оперу по рассказу Чехова «Черный монах», а несколько позже посоветовал обратиться к «Чайке». Очевидно, чеховские сюжеты увлекали и его самого.

Обстоятельства сложились так, что некоторое время я был у Шостаковича единственным учеником. Со свойственной ему добросовестностью и аккуратностью Дмитрий Дмитриевич два раза в неделю являлся на занятия. Так как я, разумеется, не мог заполнить своими работами всего учебного времени, мы играли в четыре руки; у меня сохранилось

много записок Дмитрия Дмитриевича в библиотеку консерватории. Но и когда состав класса расширился, «четырехручия» продолжались: играли симфонии Гайдна, Моцарта, Бетховена, Шуберта, Шумана, Брамса, Брукнера, Чайковского. Шостакович требовал от студентов уверенной читки с листа. Можно было не выигрывать всех нот какого-нибудь пассажа, но необходимо было свободно ориентироваться в нотном тексте и твердо держать ритм. Кстати, чтобы познакомить учеников с музыкой Стравинского, Шостакович сделал четырехручное переложение «Симфонии псалмов».

Как-то я пришел на занятия к учителю домой. Дмитрий Дмитриевич слушал пластинку с записью незнакомой мне музыки (это была медленная часть Четвертой симфонии Брукнера). Когда пластинка кончилась, он спросил, знаю ли я, что это. Я сказал: «Нет». «Какой Вы счастливый! — воскликнул Дмитрий Дмитриевич. — Вам предстоит услышать еще столько прекрасной музыки!» И вспомнил, как когда-то Глазунов привел его, молодого ученика консерватории, к себе в класс. Они сыграли неизвестное в то время Дмитрию Дмитриевичу Трио Шуберта, и Александр Константинович произнес те же слова.

Иногда Шостакович знакомил нас и с сочинениями, над которыми тогда работал. Помню первый акт оперы «Игроки» по Гоголю. Дмитрий Дмитриевич хотел полностью использовать гоголевский текст, без каких-либо изменений и сокращений. Сильнейшее впечатление оставили Трио памяти И. И. Соллертинского, Второй квартет. Мы слушали в немом восторге, а Дмитрий Дмитриевич, окончив играть, все время повторял: «Ну что же Вы, критикуйте, критикуйте»...

Его добросердечное отношение к музыке младших коллег теперь общеизвестно. Но в то время оно поражало нас. Как-то Шостакович показал нам оперу погибшего на фронте В. Флейшмана «Скрипка Ротшильда», которую он закончил и оркестровал. В другой раз рассказал о молодом талантливом М. Вайнберге, с Первой симфонией которого только что познакомился. В классе мы услышали и сочинения Г. Свиридова — Квинтет и Трио. Позже, когда я уже работал ассистентом Дмитрия Дмитриевича в Ленинграде, он, приехав на занятия, с восторгом говорил о Симфонии Б. Чайковского.

Почти все студенты Шостаковича проходили у него инструментовку. При этом подразумевалось, что инструментоведение должно изучаться самостоятельно по учебникам Гиро, Геварта, Римского-Корсакова, в классе же велись только практические занятия. Шостакович избегал письменных задач на оркестровку чужих (как это водилось тогда, большей частью фортепианных) произведений. Почти все его ученики писали для оркестра, он добивался, чтобы они учились на собственных партитурах. Иногда, впрочем, профессор ставил на пульт какое-нибудь сочинение (очень часто — «Венгерские рапсодии» Листа) и просил устно изложить план оркестровки. Ценились выдумка, умение использовать самые выразительные регистры инструментов, способность малыми средствами достигнуть яркости и блеска звучания. Попутно давались советы, которые запомнились на всю жизнь, — как расположить аккорд в tutti (кларнеты выше гобоев), как обеспечить нарастание звучности путем удвоения не верхнего (мелодического), а средних голосов и т. д. Часто Шостакович приносил с собой лист нотной бумаги, на котором были записаны пятнадцать-двадцать аккордов с невероятно запутанным голосоведением, и нужно было оркестровать их для струнного, малого и большого симфонических составов; в этих случаях Дмитрий Дмитриевич садился за стол и писал вместе с нами.

Атмосфера в классе была простой и товарищеской, сочинения студентов обсуждались сообща, и Шостакович никогда не подавлял нас своим авторитетом. Резко осуждался дилетантизм, совершенно невозможно было принести что-нибудь сделанное наспех, плохо обдуманное. Мы тянулись изо всех сил, чтобы заслужить одобрение любимого профессора. К студентам, которые ленились, отговариваясь тем, что, мол, «не было вдохновения», Шостакович сразу охладевал. Самым пренебрежительным замечанием было: «Ну что ж, можно и так...»

Дмитрий Дмитриевич любил, чтобы его советы схватывали, что называется, «на лету», понимали с полуслова. К каждому он находил индивидуальный подход. Так, одному ученику, в чьих работах было много лишних нот, пустых пассажей, он рекомендовал писать дуэты для духовых инструментов, чтобы выработать навык интонационного развития и логику голосоведения. Чутко относился наш педагог к нуждам и заботам воспитанников. Никогда не отказывался сыграть произведение ученика на экзамене или в Союзе композиторов.

После смерти М. О. Штейнберга — учителя Шостаковича — Дмитрия Дмитриевича пригласили вести класс композиции в Ленинградской консерватории. Верный памяти учителя, он принял приглашение, но, как я уже говорил, взял меня своим ассистентом, так как

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание