Чингиз Айтматов

К портрету художника

Давнишняя народная мудрость гласит: если отец твой умер, моли бога, чтобы долго жили люди, знавшие его. Сказано не случайно. Сказано так потому, что память современников как бы продлевает срок жизни ушедшего от нас человека. Именно через воспоминания живые пытаются «воспротивиться» необратимой утрате.

Воспоминания — наша боль и утверждение былого.

Вечной и нетленной памятью Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, разумеется, служат прежде всего его музыкальные творения, стоящие в ряду высших художественных ценностей, обретенных мировой музыкой XX века.

К тому же есть еще одна особенность, в силу которой Шостакович не нуждается в усилиях, доказывающих его право на увековечение в памяти потомков. Шостакович — художник чрезвычайно редкой судьбы: гениальность Шостаковича была общепризнана при его жизни. Мало того, несмотря на сугубо серьезный философский характер сочинений Шостаковича, его не обошла и широкая популярность среди народа.

И все-таки, при всем при том, так уж устроена человеческая натура — душа жаждет живых воспоминаний, наблюдений людей, хорошо знавших Дмитрия Дмитриевича в его повседневной жизни. Эта потребность наша проистекает, видимо, из желания воссоздать коллективный портрет великого композитора, который может возникнуть из общих воспоминаний его современников.

С Дмитрием Дмитриевичем я впервые познакомился в начале 60-х годов в Москве, в Комитете по Ленинским и Государственным премиям. Познакомился — это даже не то слово; мне казалось, что я его всегда знал, и, право, не знать Шостаковича, сколько-нибудь интересуясь искусством, было бы непростительно. Я как-то сразу понял, что это именно он.

На заседаниях Комитета я обратил внимание на то, с каким уважением и вниманием прислушивались к его слову многочисленные маститые члены Комитета. Этот интеллигентный человек, далеко не молодой, хрупкий, с тяжелыми очками, за толстыми стеклами которых пронзительно поглядывали серые глаза с огромными расширенными зрачками, обладавший негромким, даже тихим голосом, пользовался неизменным авторитетом. Мнение Шостаковича, по какому-то неписанному закону, всегда определяло некий высокий статус совестливости в суждениях о предмете и проблемах искусства. Дмитрий Дмитриевич вовсе не обладал даром красноречия, сила его заключалась в другом — в безукоризненной честности перед фактом (он мог сказать без всяких околичностей совершенно решительно о каком-либо произведении, что оно, на его взгляд, бездарно, конъюнктурно и т. п.) и во внутренней убежденности в своей правоте. Чутье великого художника никогда не изменяло ему. Я не помню случая, когда бы, внимая Шостаковичу, в душу мою закрадывалось сомнение.

Величайшая искренность и величайшее понимание прекрасного в сочетании с бескомпромиссностью суждений были присущи Шостаковичу как неотъемлемые черты его натуры. Я им гордился и восхищался. Этот внешне скромный и даже застенчивый человек, обходящийся, не в пример другим, без громких слов и публицистических эффектов, по сути являл собой образец глубокого мыслителя и художника, покоряющего своей гуманностью, если хотите, одержимостью по отношению ко всему подлинно талантливому в жизни и искусстве.

Привлекало меня и вызывало во мне чувство личной симпатии к Шостаковичу еще и то, что мои собственные взгляды и мысли всегда совпадали, были всегда созвучны с его высказываниями. Я даже удивлялся и мог почти безошибочно сказать наперед, в чем мы окажемся одинаково думающими. Это-то, видимо, и послужило первым поводом для нашего сближения и, в дальнейшем, дружбы. А познакомил нас, так сказать впервые официально, Александр Трифонович Твардовский. Как-то в перерыве, когда мы толклись в коридоре Комитета, он окликнул Шостаковича, оказавшегося рядом:

— Дмитрий Дмитриевич, познакомьтесь, вот он, Айтматов, о котором мы говорили.

Шостакович живо обернулся, торопясь и улыбаясь, угловато протянул сухую тонкую руку. С этого дня завязалось наше знакомство на долгие годы. Дмитрий Дмитриевич сразу завоевал мое расположение тем, что, несмотря на значительную разницу в нашем возрасте, отнесся ко мне со всей, я бы сказал, подчеркнутой серьезностью, как равный к равному. Странно: Шостакович, так же, как Твардовский и Урусевский, имевшие полное на то возрастное и моральное право, никогда за все эти годы не назвал меня на «ты». С тем я и расстался с ними навсегда. Мои старшие товарищи, кажется, чувствовали

мою непреодолимую восточную уважительность к старшим людям и платили мне тем же. Кстати, эти трое великих друзей моих были в чем-то очень похожи друг на друга. Прежде всего в неистребимом, неукоснительном пристрастии к правде в искусстве. Понятие художественной правды, при всем разнообразии форм выражения, — категория великая и в принципе неизменная. И возможно, именно потому для них она была делом первостепенной важности, думаю, главным смыслом их жизни. В этом я убеждался множество раз. Все они отличались неприязнью к людям, истолковывающим задачи искусства, исходя всякий раз из конъюнктурных соображений. Твардовский был покруче и несдержаннее в проявлении чувств, а Шостакович и Урусевский даже характерами были похожи — доверчивые и чистые, как дети. Духовные близнецы — так называл я их про себя и ныне искренне благодарю судьбу, что выпало мне на веку моем знать и общаться с этими людьми.

Теперь я могу сказать, что самое верное в дружбе и взаимопонимании людей — общность их интересов и убеждений. И еще — постоянная потребность поделиться сокровенными мыслями, когда сколько-нибудь серьезное наблюдение или открытие, сделанное для себя, бережешь с тем, чтобы при случае непременно поведать об этом уважаемому тобой человеку. И в том находишь духовное удовлетворение, ибо для тебя это чрезвычайно важно — услышать в ответ мнение друга. Отсюда, как от ручейка, зачастую берет начало река большого разговора о жизни, обо всем, что доступно нашему опыту и знаниям, обо всем, чем болит и живет душа, разговора, под впечатлением которого находишься долгое время.

Мы довольно часто беседовали с Дмитрием Дмитриевичем. В перерывах между заседаниями, а подчас и на самом заседании, находясь рядом и тихо переговариваясь, в театрах на просмотре новых спектаклей, на просмотрах фильмов, на концертах, на художественных выставках в течение двенадцати лет я имел возможность беседовать с Дмитрием Дмитриевичем, высказывать свои мысли и выслушивать его. Это-то и было, пожалуй, самым ценным в нашем общении. Теперь трудно восстановить детали разговоров, подробности суждений, связанных с тем или другим конкретным случаем. К великому сожалению, мы не всегда умеем ценить важность повседневного момента, вовремя запечатлевать на бумаге, казалось бы, обыденный разговор, но, как потом убеждаешься, имеющий далеко не обыденное значение.

Помню, как однажды зашел разговор о «Гамлете», снятом Козинцевым. Я был под сильным впечатлением от этого фильма и особенно музыки, написанной к картине Шостаковичем. Да и вообще, если выстроить в ряд имена Козинцева, Смоктуновского, Шостаковича (разумеется само собой: Шекспир — есть Шекспир), то картина была «обречена» на неизбежный успех. Глубина содержательности произведения подчеркивалась и мощной музыкой. Вот именно музыкой, как мне думалось, в духе Шекспира, в духе тех трагических страстей, которые потрясали датского принца.

И в разговоре зашла речь о природе конфликта шекспировских трагедий. Я несколько утрированно, дабы придать остроту, сказал, что исторически время шекспировского мышления безвозвратно минуло для человечества. Так же, как минули неповторимые вовек эпохи эпического и сказочного народного творчества, и потому, мол, в силу такой закономерности, больше никто и нигде не сможет создать в литературе нечто подобное Шекспиру.

Я ожидал, что Шостакович отшутится: не ищете ли, мол, вы, современные писатели, оправдание себе? Но Дмитрий Дмитриевич очень серьезно подходил ко всему тому, что касалось искусства, часто и охотно соглашался со здравым мнением других, а тут он возразил:

— Я не уверен, может быть, это не совсем так, — сказал он.

И изложил свою точку зрения. Он сказал, что вечные темы Шекспира живут и будут жить во все времена, пока есть люди. И во все времена есть свои Гамлеты и короли Лиры на свой лад. Дело, однако, в том, что страсти и проблемы таких личностей всякий раз обретают новые формы проявлений соответственно своей эпохе. Задача в том, чтобы разглядеть их в суете повседневности и познать.

— И Вы верите, что появится новый Шекспир? — спросил я.

— Не Шекспир, так другой гений.

— Вряд ли, очень сомневаюсь.

— А я верю, — настаивал на своем Шостакович. И далее высказал мысль, которая еще больше удивила и восхитила меня и надолго осталась в памяти. Он сказал, что в современном мире гораздо больше шансов для новых Шекспиров, ибо никогда человечество в своем развитии не достигало такой универсализации духа, и потому, когда появится такой великий художник, он сумеет выразить, как музыкант, весь мир в одном себе...

Весь мир в одном себе...

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Чингиз Айтматов

К портрету художника

Содержание