Выпуск № 9 (454) | 1976 - страница 7

... с Чингизом Айтматовым

Разговор этот происходил на ходу, и лишь позже, наедине с собой, я понял значение сказанного: Шостакович ждал от литературы всеохватного «музыкального» обобщения жизни.

Весь мир в одном себе...

Пусть недостижимо трудная задача, но может ли быть более великая мечта для художника!..

И в то же время Шостаковича очень радовали вполне конкретные, не претендующие на некую философичность, реальные, жизненные произведения, написанные талантливыми людьми.

...Как-то раз догоняю Дмитрия Дмитриевича на лестнице на третий этаж в Ленинском комитете. В этом старинном особняке нет лифта, что причиняло в последние годы Шостаковичу большие трудности. Можно представить себе, что думает человек, медленно взбираясь, волоча больные ноги. Я взял Дмитрия Дмитриевича под руку, и мы пошли вместе, осторожно, с передышками. Он был бледен, тяжело дышал, одной рукой опирался на перила, другой на меня. Но пытался при этом геройски улыбаться. Я не знал, что говорить, как сделать, чтобы не чувствовалась его слабость, и тут, точно отгадывая мои затруднения, он сказал:

— А Вы читали одну удивительную вещь в «Науке и жизни»?

— Читал, — сказал я уверенно и заранее улыбаясь тому, что отгадал,— повесть Троепольского «Белый Бим Черное ухо»?

— Как Вы узнали?! — у Дмитрия Дмитриевича даже глаза засветились. — Вы понимаете, я с таким удовольствием прочел эту историю, и так было больно и светло на душе...

Дмитрий Дмитриевич любил и ценил современную литературу. Несмотря на свою колоссальную творческую занятость, на болезни, атакующие его, ничто не упускал из новинок, всегда был активным и пристрастным читателем.

У меня сохранилось два его письма. Эти письма теперь семейные реликвии, они будут завещаны детям. Одно письмо Дмитрий Дмитриевич написал мне по прочтении «Прощай, Гюльсары!» и второе по поводу «Белого парохода». Оба письма мне дороги, но второе, — написанное им из Кургана, где он находился на лечении у знаменитого врача Илизарова, в котором он сообщал, что ноги стали держать лучше, а сила рук прибывает настолько, что он, пожалуй, сможет скоро играть для себя, для работы на фортепиано, — каждый раз меня потрясает и трогает своими прыгающими, с великим трудом написанными, неповторимыми буквами и бесконечной человечностью, мужеством и вниманием великого композитора, друга и читателя моего. За одно это письмо я буду век благодарен Шостаковичу.

Да, теперь только остается вспоминать, припоминать, печалясь и радуясь тому, что было и как было в нашей дружбе.

Здесь мне хотелось бы отметить и наши семейные встречи. Однажды случилось такое совпадение, что мы оказались одновременно

на отдыхе в санатории «Барвиха». То было зимой 1971 года. Дмитрий Дмитриевич редко выходил на прогулки и только с непременной помощью жены, Ирины Антоновны, но всякий раз, когда это было удобно, мы общались с ним. Беседовали, сидя на скамейках по обочинам лесных аллей, большей же частью в самом санатории — в столовой, в кинозале, библиотеке. Ходили в гости друг к другу.

То была красивая, ровная, обильная на снег подмосковная зима. Постоянно подновляющийся по ночам снег приглушал, умиротворял окружающую природу, вызывал спокойное, глубокое течение наших бесед. Обычно несколько холеричный по темпераменту, Шостакович в ту зиму был сосредоточен, раздумчив. Возможно, думал он о прожитой жизни, о сделанном и о том, что, быть может, так и не удастся осуществить, — ведь никто и никогда не уходил, исчерпав все свои знания и силы. И, быть может, поэтому в ту барвихинскую зиму он неоднократно затрагивал в разговорах большую для меня (думаю, не только для меня, а и для многих) тему: умение всецело подчинять свою жизнь главному делу — творчеству. (Проблема эта по сей день остается для меня проблемой номер один.) Глядя на меня, он часто сокрушался, что я слишком уж много времени отдаю общественным и прочим житейским делам, что это в ущерб себе, а стало быть, и литературе, и что упущенное в молодости никогда не наверстывается в старости, ибо всему свой черед — то, что художнику дано сделать в одно время, не дано сделать в другое, жизненный опыт течет, как река, два раза не ступишь в одну и ту же воду.

Да, он был абсолютно прав. И в «курганском» письме он напомнил об этом. Пытаюсь перестроить свою жизнь, возможно, еще удается. Все понимаю уже по собственному опыту...

Как хорошо — благодарю тот случай! — когда приехавшего фотографа-«тассовца» я немедленно потащил в палату Шостаковичей, и там были сделаны общие семейные фотографии, которые теперь гордость нашего дома. А когда мы уезжали из Барвихи на несколько дней раньше, чем Шостаковичи, то Дмитрий Дмитриевич потряс и усовестил меня своей дружеской преданностью. Дело в том, что, когда я пошел к нему, больному в те дни, попрощаться, он спросил меня, в каком часу мы отъезжаем. Я сказал, что в 5 часов вечера. Машина пришла к пяти, но поскольку в тот день мы уезжали всего лишь в Москву, где предстояло задержаться на некоторое время, то я не очень-то спешил. Пока собрал бумаги, пока попрощались с сестрами и врачами... И когда наконец спустя минут двадцать мы вышли к подъезду, я увидел уже изрядно намерзшегося Дмитрия Дмитриевича, ожидавшего нас. Это было полной неожиданностью. Если бы я знал, что он придет провожать, то, конечно, мы не задержались бы ни малейшим образом. Так было обидно и неудобно перед больным человеком. Но никаких извинений Дмитрий Дмитриевич и слушать не хотел. Он улыбался, обезоруживая нас своей детской улыбкой, он напутствовал как старший друг, глядя в лицо мудрыми, добрыми, всепонимающими глазами.

И теперь часто вспоминаю я тот отъезд и то, как провожал нас Шостакович.

Порой даже кажется, что стоит только отправиться снова в Барвиху, и там обязательно встретишь Дмитрия Дмитриевича, задумчиво сидящего с поднятым воротником на скамейке среди снежных аллей, вслушиваясь в себя и в лесную тишину.

Через год в середине лета была еще одна большая, шумная, радостная и веселая встреча, когда мы всей семьей, с сыновьями, оказавшись в Москве, приехали в гости на дачу Шостаковичей в Жуковку.

Незабываемая встреча! Дмитрий Дмитриевич был в хорошем настроении, хотя и не мог особенно похвалиться здоровьем, но то был период относительной стабильности. Шостакович мог работать, в доме все было приспособлено для его работы, вплоть до устройства небольшого домашнего лифта на второй этаж. Лифт этот был чудной, вроде бы придуманный ради забавы. Дмитрий Дмитриевич весело рассказывал, как он поднимается на нем, на персональном лифте редчайшей конструкции, и даже позволил моему младшему сыну Аскару покататься вверх и вниз.

За столом тоже было весело. Дмитрий Дмитриевич выпил с нами водки (во всяком случае, нисколько не меньше, чем я), и это меня как-то успокоило — значит жизненный дух Шостаковича еще крепок, дай-то бог, думал я. Доволен я был еще и тем, что когда весной того года нам позвонила во Фрунзе Ирина Антоновна с просьбой найти для лечения Дмитрия Дмитриевича «иссыккульский корень» — сильно действующее целебное растение, то мне удалось довольно быстро выполнить эту просьбу. Друзья и родственники в Таласе, которым я позвонил, в свою очередь, выехав в горы на поиски «иссыккульского корня», через неделю привезли мне его в изрядном количестве. Дмитрий Дмитриевич не знал, что дома его лечат этим целебным раствором, или если даже знал, не выдавал секрета жены; мне же думалось и я очень хотел этого, чтобы наш «иссыккульский ко-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

... с Чингизом Айтматовым

Содержание