рень» оказался на пользу здоровья Шостаковича. Я даже убеждал себя, что его хорошее настроение — результат действия горной травы. Хотя, с другой стороны, я понимал, что к этому средству прибегают в исключительно серьезных и опасных случаях...

Но как бы то ни было, в тот день мы не говорили ни о каких болезнях, все словно забыли об этом, ибо, повторяю, дача Шостаковичей в тот день ходила ходуном от наших голосов и топота многих ног.

После застолья мы собрались в кабинете Дмитрия Дмитриевича послушать его любимые пластинки...

А самая знаменательная для меня встреча состоялась года за полтора до кончины Шостаковича. Как-то в один из приездов Дмитрий Дмитриевич позвонил мне в гостиницу «Москва». Он пригласил меня на ужин и сказал, что перед ужином будет впервые прослушивать свою новую работу — Четырнадцатый квартет, и что, если я желаю участвовать в прослушивании, то должен прийти к нему на квартиру ровно в семь часов вечера. Я, разумеется, обрадовался. А под вечер выяснилось, что по уважительной причине, связанной с прочтением газетной верстки в редакции «Известий», я смогу прибыть с опозданием на 10–15 минут. Когда я позвонил, чтобы сообщить об этом и заранее извиниться, трубку подняла Ирина Антоновна. Она успокоила меня. Концерт начнется ровно в семь, сказала она, но это не страшно, можно опоздать немного, к тому же прослушивание вполне вероятно повторится. Ровно в 7.10. я стоял у дверей квартиры Шостаковичей. Доносились звуки музыки. Двери открыла Ирина Антоновна. На мое громкое приветствие она строго прижала палец к губам и, тихо ступая, молча препроводила меня по коридору в большую комнату-залу, где играл квартет.

Шостакович сидел за столом, спиной к дверям, рядом с ним сидел Кара Караев. А перед ними, посреди комнаты, играли четверо музыкантов.

Неслышно ступая, чтобы не отвлечь композиторов, я пристроился на диване тут же возле дверей. Никто не оглянулся даже. Музыканты играли с головой уйдя в свою работу. Шостакович и Кара Караев, подавшись вперед, напряженно и сосредоточенно слушали. Слушали так, точно бы сейчас должно было произойти нечто невероятное, точно бы они зорко следили за каким-то незримым событием, которое я не видел, а они видели. Так мы пребывали, каждый сам по себе. Мало-помалу я тоже стал привыкать и затем вникать в содержание музыки. Не скажу, что мне было легко, напротив, я должен был отключиться от всех иных мыслей, чтобы попытаться настроиться на волну мышления Шостаковича. Это мне не совсем удавалось. А Дмитрий Дмитриевич слушал игру все с тем же неослабным, страшным вниманием, точно бы он хотел различить, распознать в звуках музыки еще что-то недовысказанное, недонайденное, и со стороны выражение лица его мне показалось каким-то отчужденным, незнакомым и даже суровым, замкнутым. Я смотрел на его ссутулившуюся жесткую спину, на жесткий полуоборот напряженного лица с недоумением и страхом. Предчувствие меня не обмануло. Когда музыканты кончили, наконец, играть, Дмитрий Дмитриевич не сразу изменил свою напряженную позу орла, хотя Кара Караев тут же, с чувством искреннего восхищения и пережитого волнения, сказал буквально следующее, стараясь в то же время быть сдержанным, будничным в интонации:

— Дмитрий Дмитриевич, сочинение гениальное! — и поблагодарил от души исполнителей.

Шостакович, однако, кивнув головой в знак признательности, остался холоден. Я не узнавал его. В нем просыпались какие-то силы беспощадной требовательности к себе и другим. Он тоже поблагодарил вначале музыкантов и затем начал очень строгий разбор исполнения. Кара Караеву пришлось даже несколько смягчать его замечания. Видит бог, музыканты играли здорово, не только, что называется, с душой и умом, но и всем существом своим отдавались исполняемой музыке, как скакуны неумолимому бегу, когда силы на последнем дыхании. А композитор требовал большего мастерства, большей точности, большего вдохновения. Одному из них он даже сказал, что тот слишком громко сопит, работая смычком. А ведь с этим квартетом его связывали годы и годы, тридцать с лишним лет совместного творчества. Ну и суров оказался Дмитрий Дмитриевич! И долго еще они обсуждали, спорили, композиторы и исполнители, то соглашаясь, то расходясь во мнениях. Да, то был разговор творцов музыки. Да, сочинение Шостаковича стоило такого труда и именно такого безусловно ответственного подхода к искусству.

Затем они решили вновь еще раз проиграть Четырнадцатый квартет. Слушал я и диву давался: «Вот тебе на! Милый, добрый, застенчивый Шостакович. Да ведь он зверь в работе!»

Так думал я в тот час о Шостаковиче — с гордостью, уважением и восхищением.

Таким и хочу запомнить его на всю жизнь!

УРОКИ МАСТЕРА

К. Караев

Слово об учителе

Более трех десятков лет тому назад я впервые переступил порог класса Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Волнение и радость этих минут навсегда остались в памяти: ведь я должен был учиться у музыканта, перед огромным талантом которого уже многие годы благоговейно преклонялся. Мои ожидания оправдались полностью. Именно Дмитрию Дмитриевичу я обязан всем, чего умею добиваться в музыке.

Необыкновенная художественная насыщенность занятий, широчайший кругозор и обширность знаний педагога по любым вопросам искусства, неизменно доброжелательное и уважительное отношение к студентам создавали в классе Шостаковича особую творческую атмосферу. Здесь царил высокопрофессиональный подход к делу. Так велика была требовательность Дмитрия Дмитриевича к себе, так явственно распространялась она на нас, что не оправдать ожиданий учителя было бы позором. Редко кто мог позволить себе прийти в класс с недоделанными фрагментами, эскизами или набросками. Нужно было выложиться до конца, постараться реализовать свой замысел полностью, — настолько, насколько это удавалось собственными силами. И лишь тогда мы считали возможным обратиться к Дмитрию Дмитриевичу за помощью. Он никогда не спешил подсказать ученику истину, но терпеливо учил искать и находить ее. И мне кажется, что у него было столько методов работы, сколько молодых композиторов обучалось в классе.

Что всегда особенно поражало в Дмитрии Дмитриевиче и о чем не случайно все мы вспоминаем сегодня, — это редкостная чуткость и внимание к людям. Случалось, что замысел, зреющий в голове у молодого автора, еще не находил своего ясного выражения. Оформлялся неубедительно, нечетко, не хватало мастерства, уверенности в себе. Дмитрий Дмитриевич безошибочно угадывал, что именно хотел и не сумел сказать автор, ухватывая самую суть замысла и направляя музыканта по единственно правильному в данном случае пути.

На его уроках мы прослушали огромное число произведений, причем играли обычно с ним в четыре руки. Рассматривали все — и классику, и старых мастеров-полифонистов, и самые свежие тогда сочинения советских и зарубежных авторов.

Занятия обычно начинались с обстоятельного разбора принесенных на урок наших опусов. Отношение его к нашему, как правило, незрелому еще сочинительству, было, как и все прочее, глубоко серьезным и внимательным. Помню, со мной произошел курьезный случай. Я пропустил подряд несколько уроков: мучительно не выходила вторая часть Второй симфонии. Главное, плохо представлял себе, как за нее взяться — не мог сочинить основной темы. С Дмитрием Дмитриевичем повстречался на лестнице в консерватории. На вопрос, куда я запропастился, честно ответил: «Не могу найти тему для второй части». «Чего не можете найти? Тему? — удивленно переспросил он и добавил недовольно: — Не тему надо искать, а писать вторую часть надо!» Да, дилетантизма в творчестве Шостакович напрочь не выносил. Особенно неприятны были ему проявления дурного вкуса и поверхностного отношения к делу.

За годы своей блистательной педагогической деятельности Дмитрий Дмитриевич воспитал не одно поколение музыкантов. Ему удалось то, чего мало кто сумел достигнуть, — он создал свое направление в педагогике, основал свою собственную творческую школу — школу Шостаковича.

Припоминается виденный когда-то давно не слишком доброжелательный рисунок: у Большого зала Московской консерватории выстроилась гуськом цепочка «маленьких Шостаковичей» — круглые очки, знакомый вихор на затылке... Время сказало правду. Мальчи-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

УРОКИ МАСТЕРА

К. Караев

Слово об учителе

Содержание