Ганс Эйслер

«Я НЕ ВЕРЮ В «СВОБОДНОЕ» ИСКУССТВО...»

(из бесед с Натаном Нотовицем)

Нотовиц: Мне бы хотелось услышать от тебя о твоем детстве, семье, особенно о твоем отце.

Эйслер: Пожалуй, самое интересное в моей биографии — это то, что я происхожу из двух различных классов. Отец мой, доктор Рудольф Эйслер, был известным философом. А моя мать была лейпцигской работницей. Отец родился в Париже, он происходил из семьи чешских евреев, поселившихся в семидесятых годах прошлого века во Франции. Его отец тоже был интеллектуалом.

Мой дед со стороны матери был крестьянином из селения Кетш близ Шветцингена. В семидесятых годах он поселился в Лейпциге, где поступил на работу в качестве подручного мясника. Еще до этого он женился на деревенской девушке из-под Лейпцига. Таким образом произошла встреча двух классов. Отсюда идет хорошая традиция, ибо мой дед со стороны матери был социалистом — горячим сторонником Августа Бебеля. Выходец из архиреакционной католической среды, он с презрением относился к тем, кого называл «чернорясниками», — к попам, над которыми в юные годы не раз проделывал озорные шутки.

Н.: Таким образом, твои связи с социалистическим движением исходят уже от деда. А каковы были убеждения твоего отца?

Э.: Отец был тем, кого принято называть леволиберальным неокантианцем. Он не был марксистом, но всю жизнь стремился отыскать точки соприкосновения между марксистским учением, материализмом и кантианским идеализмом. Все это очень своеобразно отражено в его книгах. Его основной труд — «Словарь философских понятий». Известно письмо Ленина (написанное, кажется, в 1920 году), в котором он просит своего зарубежного друга раздобыть ему словарь Р. Эйслера¹. Таким образом, и со стороны отца я должен себя чувствовать в хорошем соседстве, хотя он был не марксистом, но, как бы мы сказали сегодня, верным союзником рабочего движения.

Н.: В этом лишь одна, генеалогическая сторона твоих связей с социализмом. Другая, надо думать, определяется твоим жизненным опытом, полученным с юных лет.

Э.: Влияние матери на детей было решающим. Сыновья всегда тянулись к матери, которая как бы представляла в семье сторону рабочего класса. Она всегда была настроена антибуржуазно, она хорошо знала, что такое нужда, что такое борьба. Ее влияние на нас было очень сильным.

Кроме того, мать была чрезвычайно одаренным человеком. Когда простая работница выходит замуж за философа — это брак особого рода. Моя мать умела помогать отцу в его работе по специальности, хотя и не имела достаточного образования. Таким образом, с детства мы воспитывались сторонниками рабочего движения. Это была семейная, хотя и не обоснованная научно, традиция.

Н.: Откуда же, однако, идут твои непосредственные контакты с рабочим движением в годы юности?

Э.: Эти контакты начались очень рано, еще в стенах венской гимназии, где мы, ученики, участвовали в организациях социалистической молодежи, а также в движении прогрессивной буржуазной молодежи. Еще мальчиками я и мой брат вступили в так называемый дискуссионный клуб гимназистов. Там мы не раз выступали. Тогда же мы познакомились с некоторыми трудами Маркса и Энгельса, а также Каутского, например, с его работой о раннем христианстве, с биографией Маркса, написанной каким-то американским автором. И все это активно обсуждалось у нас дома, порой даже вызывало конфликты с нашим дорогим отцом. Ему, серьезному философу, сектантские рассуждения тринадцатилетних ребят представлялись слишком легковесными...

Н.: Стало быть, связи с рабочим движением возникли очень рано, сказавшись на становлении твоего мировоззрения, а также и творчества. Ну, а с какого времени проявились твои музыкальные склонности? Музицировали в доме твоих родителей?

Э.: Интерес к музыке проявился у меня очень рано. Сочинять я начал еще в первых классах гимназии, в одиннадцать — двенадцать лет. Дома у нас не музицировали, отец не имел средств для приобретения рояля. Поэтому я не мог брать уроки музыки. Между тем отец очень любил музыку, играл на рояле и был музыкально одарен.

Мне встретилось немало трудностей, когда я, одиннадцатилетним мальчиком, начал самоучкой осваивать некоторые теоретические дис-

_________

¹ См. письмо В. И. Ленина в библиотеку Румянцевского музея от 1 сентября 1920 года. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 51. Изд. 5, с. 272 (Прим. ред.)

циплины. Сочиняя музыку, я должен был свои произведения обдумывать и записывать, не прибегая к помощи фортепиано. У меня в гимназии были богатые соученики, у которых я время от времени просил разрешения прийти к ним с тем, чтобы они проиграли мои сочинения на рояле, либо сам кое-как ковырял их на клавиатуре. Хорошо помню, как неохотно впускала одна богатая буржуазная дама в свою роскошно обставленную квартиру меня, бедного школьного товарища своих сыновей. Впечатления от надменного, хотя и снисходительно-добродушного приема этой буржуазки, в чью квартиру я проникал с помощью своих приятелей по школе, незабываемы. Так, под этим достопримечательным покровительством началась моя музыкальная карьера.

Н.: А что это были за сочинения?

Э.: Как мне помнится, фортепианная соната, трио для фортепиано, скрипки и виолончели, песни. А когда мне было лет пятнадцать — шестнадцать, появились две так называемые симфонические поэмы, которые мне нравятся и сегодня.

Н.: У тебя сохранились эти вещи?

Э.: Частично да. Самые ранние мои сочинения из тех, что хранятся у меня, относятся к 1917 году, они были написаны на фронте. Более ранние пьесы могут оказаться у некоторых моих бывших учеников в Вене.

Н.: Если я не ошибаюсь, эти ранние сочинения носили, так сказать, программный характер и были по содержанию антивоенными.

Э.: Да. Тогда шел 1916 год, и меня призвали в армию. В тот период появилась моя большая антивоенная оратория на стихи Ли Тай-пе в переводе Клабунда, опубликованные в дешевом издании «Inselverlag» в Лейпциге. Эта книжечка была со мной на фронте. Отдельные сольные и хоровые куски из оратории у меня сохранились, но толстая нотная тетрадь сгорела в блиндаже вместе со всем, что у меня тогда с собой было.

Н.: Таким образом, стремление выражать через музыку нечто, что тебе хотелось сказать людям, появилось у тебя относительно рано.

Э.: Конечно. Однако нет большой заслуги в том, чтобы выступать против войны 1914–1918 годов, особенно если принять во внимание мое домашнее окружение.

Н.: Ты сказал, что твой отец был музыкальным. Любил ли он Вагнера, Штрауса?

Э.: Нет. Он был убежденным моцартианцем, любил Моцарта и Бетховена. К Вагнеру относился отрицательно, он ему представлялся слишком модернистским. Что же касается моих ранних сочинений, они его просто приводили в ужас.

Н.: Когда начались твои музыкальные занятия?

Э.: Когда мне было лет десять, я приобрел за десять пфенигов учебник теории музыки Вольфа. С этого и началось мое обучение, хотя ноты читать я научился с шести лет, еще со времени занятий в народной школе. Из учебника Вольфа я почерпнул элементарные сведения о тональностях, о транспонирующих инструментах и т. п. Это дало мне возможность разбираться в партитурах.

Н.: Получил ли ты до того, как стал учеником Шёнберга, какое-либо систематическое музыкальное образование?

Э.: После окончания войны я поступил в Венскую консерваторию, где изучал гармонию и контрапункт. Это было для меня слишком элементарно, и я отправился к Шёнбергу с тем, чтобы у него научиться чему-то большему. Мой покойный профессор Карл Вайгель — отличный музыкант — был другом Шёнберга и ассистентом Густава Малера. Вайгель дал мне солидные знания, кроме того, в консерватории я брал уроки игры на фортепиано. Эти последние проходили довольно вяло, поскольку дома у меня не было инструмента, чтобы упражняться.

Н.: Что тебя побудило пойти к Шёнбергу? Было ли это продиктовано определенными убеждениями?

Э.: Нет. Однажды в 1917 году в дни кратковременного отпуска с фронта я услышал в Вене исполнение «Камерной симфонии» Шёнберга под управлением автора. Она произвела на меня огромное впечатление. Но тогда еще у меня не возникло желания пойти к Шёнбергу. Только в 1918 году я направился к нему, поскольку один друг моей юности узнал, что Шёнберг обучает контрапункту гораздо лучше, чем это делают в консерватории. Я не имел ни малейшего намерения сочинять в духе Шёнберга. Я восхищался его гением, но при этом считал опасным для себя учиться у такого своеобразного мастера.

Н.: Был ли ты тогда достаточно хорошо знаком с музыкальной литературой и с состоянием современной музыки, чтобы должным образом судить о роли и значении «Камерной симфонии» Шёнберга? Знал ли ты важнейшие произведения обычного оперного и симфонического репертуара?

Э.: Да, я довольно хорошо знал музыкальную литературу, насколько мне это позволяли скудные средства. Мне были знакомы важнейшие струнные квартеты Бетховена, Моцарта, Шуберта. Я часто посещал оперу на Stehplatz, знал классическую оперную литературу, включая, конечно, Вагнера, который мне нравился

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Ганс Эйслер

«Я НЕ ВЕРЮ В «СВОБОДНОЕ» ИСКУССТВО...»

Содержание