Выпуск № 7 (416) | 1973 - страница 25

критикующие современное состояние жанра, нередко с почтением вспоминают: «вот, дескать, когда-то были…» и в одном ряду спокойно называют «Катюшу» и «Синенький скромный платочек». Почему это делается, понять можно — у обеих песен славное прошлое. По качеству же они весьма неравноценны. «Катюша» — один из эталонов высокого песенного искусства. «Синий платочек» с его стертыми, безликими интонациями, плоским, неинтересным развитием ярким художественным произведением назван быть никак не может.

Конечно — в этом важная задача музыкальной критики — необходимо применять одинаково высокие критерии к качеству любого песенного жанра — от гимна, развернутой, концертного плана пьесы до танцевального шлагера. Другое дело, что при этом следует учитывать их специфические особенности. Если, скажем, от развлекательной безделушки, существование которой подобно мельканию жизни бабочки на земле, ждешь лишь изящества, жизнерадостности, остроумного, приятного поворота «легкой» темы (достичь коих, разумеется, нельзя без тонкого мастерства), то другие жанры, как говорится, обязывают куда более. Вот в песню общественно важной гражданской темы проникают ладово-ритмические инструментальные приемы эстрады (об этом уже шла речь), снимая прямолинейность торжественной приподнятости, плакатной лозунговости. Но стоит изменить соотношение, добавив слишком большой «процент эстрадности», и совершается непоправимое: серьезное содержание вступает в кричащее противоречие с развлекательностью формы. Очень часто такая метаморфоза происходит по вине исполнителя, которому в подобных случаях изменяет артистическая деликатность. Особенно губителен пережим, когда само музыкально-поэтическое решение чревато чрезмерным пафосом. Скажем, прав М. Бялик, отмечая, что в «Балладе о красках» О. Фельцмана динамическое нагнетание, исступленное повторение фразы «Повезло ей! Повезло ей! Повезло!» никак не вяжется с дальнейшим благоприятным исходом — «оба сына возвратилися в село». Но, используя слова песни, можно сказать, что ей тоже повезло. Так, в интерпретации И. Кобзона «перебор» драматизма «микшируется», мелодия звучит естественно, содержащийся в ней художественный просчет не так заметен.

Аналогична ситуация в песне О. Иванова «Товарищ» на слова А. Прокофьева. Выразителен ее броский эмоционально-жанровый концентрат — это и суровый марш, овеянный горечью военных лет, и романтическая баллада-утверждение. В припеве — массированное воздействие драматического накала; тяжелая ритуально-эстрадная аккордика сопровождения и страстно скандирующий в рискованном ритме певец — сначала на тоническом звуке, затем, этого показалось мало, взбираясь на ступень выше на фоне довольно напряженного гармонического развития, почти на крике: «тебе половина и мне половина». Эффектно сделано, ничего не скажешь. Но оправдан ли по смыслу этот эмоциональный взрыв в конце припева или автор музыки допустил все же некоторый художественный перехлест? Думаю, что допустил. Тем более важны при исполнении этой песни артистическая выдержка певца, его музыкальный такт.

Вновь популярна в наши дни «цыганочка». Очень сильное средство! Обосновал композитор ее место в песне, драматургически оправдал ее появление, а иногда, быть может, слегка завуалировал ее броскость, сделав более изысканной, и как свежая, ослепительно яркая краска воспринимается она. Но, увы, чаще бывает совсем по-иному. Мера нарушается, и безудержно темпераментная, искристо-динамичная, видавшая виды «цыганочка» превращается в вульгарный мотив, и перед бедным слушателем — грубый оскал пошлости.

Чтобы определить грань между правдой и фальшью в искусстве песни, требуется незаурядное художественное чутье, тонкий вкус. Давайте же будем их всячески развивать — и профессионалы, создающие легкую музыку, и критики, призванные прежде всего ее правильно оценивать, и любители, для которых она в первую очередь создается.

Иные читатели склонны отстаивать право на жизнь какого-либо одного облюбованного ими принципа, склонны «ломать копья» там, где требуется более широкий взгляд, где возможно «мирное сосуществование» подчас противоположных по характеру явлений. Один, скажем, считает: «…раз лучшие образцы советской песни квадратны по форме, то и получается: отошел от квадратности — изменил жанру… Это приводит композиторов, пишущих песни, к мнимому экспериментированию: не усложнению формы песни, не качественному ее улучшению, а количественному нагромождению уже известных рутинных элементов…» (из письма читателя А. Савватеева).

Другое мнение: «Надо подвигнуть композиторов на творческую щедрость… Почему такая ограниченность? Ни одного образца более развитой песенной формы: вариационной, сквозного развития, дуэта, трио, вплоть до хора…» (из письма читателя Н. Хвостова).

Оба читателя по-своему правы. Когда нетрадиционность структуры диктуется образно-эмоциональным содержанием, результат получается отличный. В этом случае Вам, товарищ Савватеев, не придет в голову мысль о мнимом экспериментировании. В наши дни, когда в популярнейший жанр проникают все более сложные темы, требующие подчас глубокого подтекста, тонких, едва уловимых нюансов, без развитой формы не обойтись. С другой стороны, жива и квадратность и, конечно, никто не собирается сдавать ее в архив. Если в самую привычную куплетную схему вдохнуть яркую поэтически-музыкальную идею, насытить ее ассоциативным богатством, не захочется никакой другой формы, кроме этой, тысячу раз слышимой. Словом, нельзя здесь ничего решать a priori, раз и навсегда. Широта взглядов, допущение и одного, и другого решения — при условии абсолютного неприятия пошлости, грубости, безвкусицы, вульгарности! — будут означать эстетическую дальновидность слушателей, большую масштабность их культурного кругозора…

Есть тенденция оценивать песню изолированно от всех других областей творчества, ставя ее в положение некоего островка в море музыки. «Она до сих пор остается уникальным, обособленным от других жанров художественным явлением, — пишет читатель А. Савватеев. — Характерно, что пока советская песня у оперного исполнителя не звучит так убедительно, как, скажем, у Карузо звучала неаполитанская песня…» Конечно, такая тенденция «не добрая», ибо она оторвана от живой музыки. Ведь главные проблемы, заботы и требования одинаковы и у песни, и у симфонии (несмотря на все различие их специфики), в частности заботы о содержательности интонаций, органичном, свежем драматургическом решении. Воспринимать общительный жанр песни как часть огромного целостного звукового мира — это также значит быть более зорким, точным, непредвзятым, то есть более объективным в оценке его. Такой взгляд позволит скорее заметить отживающее, ветхое и поддержать рождающееся новое.

Сейчас принято привлекать к разговорам о песне, к выработке критериев в ее оценке показатели новых областей культуры, в частности социологии. Насколько плодотворен подобный метод? Этот вопрос оживленно обсуждался несколько лет назад на одной из «песенных дискуссий» в Ленинграде. Часть ораторов придавала тогда статистически-социологическому способу исследования вкусов исключительно важное, решающее значение.

Другие отнеслись к нему более сдержанно. Мне показалась наиболее разумной точка зрения, высказанная Ю. Коревым, которую я позволю себе здесь привести, используя стенографическую запись дискуссии: «Не могу понять, — говорил критик, — каким образом социологический опрос тех или иных групп населения поможет эстетически оценить ту или иную песню! И тем более прогнозировать явление художественного творчества… Я вспоминаю, что некоторое время назад журнал “Советская музыка” перепечатал из одного пражского издания отдельные социологические “выводы”. Они основывались, казалось бы, на внушительном изучении вкусов людей — деревенских и городских жителей, молодых, среднего возраста и пожилых, в зависимости от образования и т. д. И что же? Приведенные цифры были бесспорно примечательными, отчасти неожиданными, порой они давали обильную почву для всякого рода аналогий, сопоставлений и т. п., словом, кое-что объясняли в социальной жизни различных жанров, видов музыки. Объясняли, но не ставили своей задачей (ибо не могли) оценивать творческие стили, произведения, художественные тенденции. Все это, на самом деле, лежит вне сферы статистической социологии.

…Нам, конечно, нужны исследования в области и такой социологии, и, особенно, социальной психологии и социальной этики. Но вряд ли при этом можно обойтись без собственно эстетических суждений, сколь бы сравнительно с точными науками (что и привлекает к ним нашего брата-гуманитария) ни являлись они “неточными”, основанными на личном опыте, критическом чутье и тому подобных субъективных свойствах. А может быть, в этом и состоит прелесть искусствоведения, многозначность которого — плоть от плоти многозначности самой образной ткани искусства?»

ИЗ ОБЛАСТИ МЕЧТАНИЙ

Итак, дорогой читатель, давайте вообразим, что наша любимица песня окружена всеобщим вниманием. Ключ от ее своенравного характера в руках всесильного «эстетического суждения», которое имеет верных и ценных помощников в лице ряда точных наук. Судьба песни волнует отныне музыкантов разных профилей и возрастов, представителей «серьезных» и «легких» жанров. Пропаганда песни раз и навсегда подружилась с общественным мнением и шагает только в ногу с ним.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание