ИЗ ПРОШЛОГО СОВЕТСКОЙ МУЗЫКАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ

ПАМЯТИ НИКОЛАЯ СЕРЕЕВИЧА ЖИЛЯЕВА

Ю. Оленев, С. Павчинский

Мы знали Николая Сергеевича Жиляева и учились у него в последние несколько лет его жизни (1934–1937 гг.). Он был удивительно своеобразной фигурой музыкальной Москвы того времени и пользовался особенно большим авторитетом среди композиторов и музыковедов, хотя сам в той и в другой областях творчества занимал, на первый взгляд, довольно скромное место. Окончив в 1905 году композиторский факультет Московской консерватории, Жиляев перестал сочинять еще в молодости. Впоследствии отказался и от обычной музыковедческой деятельности, и его печатное наследие ограничилось несколькими, хотя и очень ценными, журнальными статьями. Правда, Николай Сергеевич вел большую работу как редактор Музгиза и профессор класса композиции в консерватории. Однако назвать Жиляева уж очень известным в то время педагогом нельзя — первокурсников нередко отпугивал этот чудаковатый, требовательный и словно оторванный от музыкальной жизни профессор, не окруженный к тому же ореолом видного композитора или «хотя бы» музыковеда.

Последние годы жизни Николай Сергеевич занимался со своими студентами только дома и вообще вел «отшельнический» образ жизни: концерты и театры не посещал («по состоянию здоровья», — говорил он), из Москвы никуда не выезжал («не имею возможности», — пояснял он).

И тем не менее в его небольшой комнате, в буквальном смысле слова от пола до потолка забитой нотами и книгами, можно было встретить музыкантов самых различных рангов и поколений. Помимо собственных учеников у Николая Сергеевича по вечерам постоянно бывали студенты других педагогов, приходившие по совету своих товарищей («это сочинение надо обязательно показать Жиляеву»). В те годы на композиторском факультете вообще было трудно найти студента, который хотя бы один раз не показал Николаю Сергеевичу что-либо из своих опусов. Некоторые (например, Е. Голубев) приходили регулярно и, по существу, систематически у него учились. Кроме того, Николай Сергеевич занимался и с теми, кто вовсе не учился в консерватории. Так, композитор О. Эйгес после уроков Жиляева окончил экстерном аспирантуру Московской консерватории.

У Николая Сергеевича можно было встретить и молодых композиторов, только что окончивших консерваторию, и самых крупных мастеров. Приезжая из Ленинграда в Москву, всегда заходил проиграть свои новые произведения Д. Шостакович. Мы были свидетелями исполнения Дмитрием Дмитриевичем на фортепиано первых двух частей тогда еще не оконченной Пятой симфонии. Показывали свои новые опусы В. Шебалин, реже — Н. Мясковский. Не теряли творческого контакта с Николаем Сергеевичем и его бывшие ученики, в то время уже известные композиторы Анатолий Александров, С. Фейнберг, Л. Книппер и другие. Бывали у него к крупные музыковеды. Таким образом, педагогическая деятельность и профессионально-эстетическое влияние Жиляева были намного шире рамок его консерваторской работы. Притягательная сила авторитета Николая Сергеевича объясняется рядом присущих ему качеств: необычайно глубокой и разносторонней образованностью, феноменальным знанием и пониманием музыки, ну а глазное — исключительной «зоркостью», умением разглядеть любое новое сочинение во всех его

Ил. 1

деталях, при самом активном и живом интересе к нему. Высказывания Жиляева отличались необычайной горячностью, прямотой, но при этом он с большим уважением относился к мнению композитора (часто даже совсем молодого), к его желанию отстаивать свои творческие позиции. В этих случаях Николай Сергеевич, как педагог, проявлял большую чуткость и осторожность, даже если ему и не все казалось вполне убедительным. Скорее безропотное восприятие критики могло вызвать его раздражение. Жиляев очень внимательно, даже педантично относился к отработке всех деталей произведения. Как-то раз он сказал одному студенту, в сочинении которого тематический голос сразу перешел в аккомпанирующую фигурацию: «Это все равно, что в спектакле прямо на сцене, на глазах у зрителя, генерал превратился бы в дворника».

Со своими консерваторскими учениками Жиляев фактически занимался не только композицией, но также гармонией, полифонией и музыкальной литературой. Кроме того, студенты часто собирались у него по вечерам вместе с теми, кто учился у Николая Сергеевича помимо консерватории, а таких, как уже говорилось, было немало. Однако это вовсе не были «частные ученики» в обычном понимании слова — о том, чтобы брать с них плату, не могло быть и речи. Если все же об этом заходил разговор, Жиляев немедленно возражал, ссылаясь на то, что его учитель Танеев никогда не брал денег за уроки. Кстати говоря, по отзывам музыкантов старших поколений, Николай Сергеевич действительно во многом напоминал Танеева, начиная от одинокого образа жизни, манеры разговора и кончая необычайной горячностью и прямотой в своих высказываниях. Эту прямоту и принципиальность Танеева Николай Сергеевич называл «гениальной честностью» и считал ее чуть ли не самым выдающимся качеством своего учителя. Без сомнения, и сам Николай Сергеевич в полной мере обладал этим свойством, и пожалуй, именно оно делало его мнение столь ценным даже для самых крупных музыкантов. Из этой «гениальной честности» и вытекала необыкновенная запальчивость Жиляева. Любое проявление недобросовестности, конъюнктурщины буквально выводило его из себя. Он начинал горячо жестикулировать, бегать из угла в угол, разражался гневными тирадами. При этом в его тесной комнате книги и ноты летели на пол...

Помнится, в тридцатые годы безапелляционная рапмовская критика дореволюционной консерватории вызвала с его стороны буквально взрывы негодования. «Консерватория Чайковского и Танеева не могла быть далекой от жизни!» — утверждал он.

По вечерам, когда в комнате Николая Сергеевича собирались все его, так сказать, «официальные и неофициальные» ученики, он оживлялся и словно бы расцветал. Атмосфера этих вечеров отличалась непринужденностью: всегда подавался крепкий чай с традиционным кексом или печеньем. Иногда появлялись фрукты — очевидно, когда было «больше денег». Чай разливал сам хозяин.

В комнате Жиляева царил типичный холостяцкий беспорядок. Тем не менее все необходимое он извлекал из груды нот и книг очень быстро. Ему была свойственна любовь к каламбурам, унаследованная, видимо, от Танеева. Так, например, в ответ на «спасибо» — он говорил «бог спасет» или «а бога нет...» Кстати говоря, при всем уважении к своему учителю, Николай Сергеевич иногда подтрунивал над ним. В шутку он уверял нас, что Танеев, сочиняя музыку, рассуждал примерно так: «Вот другие пьянствуют, играют в карты, а я лучше пойду квартет напишу». Побочную партию первой части Симфонии c-moll Жиляев считал уж слишком простой, незатейливой, как будто автор говорит: «Ах, как хорошо у нас, в Теплом переулке» (где жил Танеев).

Постоянно возникали оживленные беседы о путешествиях. Сам Николай Сергеевич когда-то побывал в Германии, Норвегии, Италии и, до

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

ИЗ ПРОШЛОГО СОВЕТСКОЙ МУЗЫКАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ

ПАМЯТИ НИКОЛАЯ СЕРЕЕВИЧА ЖИЛЯЕВА

Ю. Оленев, С. Павчинский

Ил. 1

Содержание