Выпуск № 9 (358) | 1968 - страница 58

Редакция 1677 года: «Про что молю и ничто же больше требую. Аще еси душевен сего чтец, во блаженном успении, аще ли еси мирский, отвещай любви ради божия о Николае Дилецком, в живых еще обретающемуся (вам жити во многая лета желаю): вечная память» 16 . Как видно, фрагменты почти совпадают — с той только разницей, что в позднейшем тексте опущены слова: «...в живых еще обретающемуся...», — на что резонно обратили внимание Гошовский и Дурнев. Возражая им, Шреер-Ткаченко, Майбурова и Булат пишут: «В действительности же указанная фраза в этой рукописи имеется, и она подтверждает гипотезу о том, что в 1723 году Дилецкий был еще жив...»

Кто же прав в данном случае? На этом вопросе необходимо остановиться несколько подробнее, так как здесь налицо явная непоследовательность в самом тексте рукописи.

Вслед за приведенной цитатой содержится обращение к лицам, способствовавшим изданию труда Дилецкого, где мы находим слова, аналогичные тем, которые выпущены в начальных строках украинского перевода. Но эта вводная фраза, по-видимому, недописана («За живого мене еще (?) (вам житте долпштне зичу)»), в результате чего в тексте возникает неясность. Далее повторяется в несколько перефразированном виде уже сказанное выше: «Яко естесь поп — мов, проше, господу помолимся. Ти же яко свщький отвпцай — господи помилуй...»

Подобное повторение вряд ли было бы возможно, если бы данная редакция принадлежала самому Дилецкому. Единственное объяснение заключается в том, что рукопись составлялась каким-то другим лицом на основе различных имевшихся в его распоряжении редакций, и это лицо не совсем удачно соединило здесь два варианта.

Остановлюсь еще на нескольких деталях. Оппоненты Гошовского и Дурнева усматривают некую зловредную тенденцию в том, что упомянутые авторы считают поляком композитора Замаревича, на которого Дилецкий неоднократно ссылается, называя его в числе своих учителей. Но такой точки зрения до сих пор придерживались все исследователи, писавшие о Дилецком, в том числе Д. Разумовский, В. Металлов, С. Смоленский, А. Преображенский, а в последнее время Т. Ливанова, И. Бэлза. В пользу этого мнения говорит то обстоятельство, что в трактате Дилецкого имя Замаревича постоянно сопоставляется с именами Мельчевского и Ружицкого, хорошо известными из истории польской музыки, а в одном из разделов «Грамматики» приводится пример из «моттеты» (то есть мотета) Замареви

16 И. Сахаров. Цнт. соч.

ча 17 . Общеизвестно, что это жанровое определе

ние не применялось к русским церковным песнопениям. Совсем непонятен упрек в якобы тенденциозно' искаженной транскрипции польских фамилий: Мельчевский и Ружицкий вместо Мильчевский и Рожицкий, как больше нравится нашим суровым критикам. Но тут следует говорить уже не O' тенденции, а о знании элементарных основ польской орфографии. Обратившись к словарю или к школьному пособию по фонетике польского языка, легко было бы установить, что Mielczewski к Rozycki читается и произносится именно так, как написано у Гошовского и Дурнева и как принято теперь транскрибировать во всей нашей литературе. Не считая себя вправе браться за решение филологических вопросов, я все же не могу пройти мимо одного более чем странного утверждения, содержащегося в письме Шреер-Ткаченко, Майбуровой и Булат. Это касается известного' места из «Грамматики» Дилецкого, где он говорит о разделении своего труда на две части — «на основательного и изобразительного мусикия», а по тексту рукописи 1723 года — «на фундаментального и формального музика». Слово «музика» авторы истолковывают как «музыканта», а не «музыку». Тем самым, по их мнению,, отпадает замечание Гошовского и Дурнева о «не соответствующем духу восточнославянских языков переводе с польского языка прилагательных и существительных женского рода...» Возможно, что слово «музик» в значении «музыкант» употребительно в украинском языке, но славянское «мусикия» никогда подобным образом не применялось. Поскольку в этом месте славянский и украинский тексты совершенно идентичны, нельзя вкладывать в них разный смысл. Впрочем, неловкость построения фразы сохраняется и при том толковании, которое придают ей авторы «тройственного» письма. Дилецкий пишет: «разделивши ю на двое» — «ю», значит ее, «Грамматику», следовательно, речь идет о двух частях труда, а не о двух разных учениках. Кстати, на эту неловкость обратили внимание и Цалай-Якименко и Зелинский, но они нашли легкий выход из положения, просто исправив Дилецкого и даже не сопроводив это никакой оговоркой. В их передаче окончание фразы читается так: «...на фундаментальную и на формальную... музыку». Замечу, что такое вольное обращение с текстом, недопустимое с точки зрения требований научного текстологического анализа, встречается у них неоднократно.

Можно подвести итоги сказанному. Не вызывает сомнения научная ценность рукописи, став

17 С. Смоленский. Цит. соч., стр. 153.

111

шей предметом столь острой по тону полемики. Тщательное изучение этой рукописи в сопоставлении с другими известными вариантами трактата Дилецкого может пролить дополнительный свет на некоторые, пока еще недостаточно выясненные моменты в истории украинской и русской музыки конца XVII и первой половины XVIII веков. Но не следует создавать вокруг рукописи атмосферу нездоровой сенсации, не способствующую выяснению объективной исторической истины. «Концепция» Цалай-Якименко и Зелинского оказалась построенной в значительной мере либо на чисто субъективных домыслах и допущениях, либо на случайных упущениях, ошибках и недосмотрах, явившихся результатом поверхностного и невнимательного отношения к источникам. Для молодых, начинающих исследователей, не обладающих необходимым опытом источниковедческой работы, может быть, простительно, что, увлекшись своей находкой, они допустили ряд крайностей и преувеличений, легко обнаруживаемых при более трезвом, критическом подходе к материалу. Но нельзя не удивляться тому, что более опытные товарищи, вместо того, чтобы предостеречь своих младших коллег от чересчур поспешных, легковесных выводов и направить их по верному пути, поддерживают и усугубляют эти ошибки. Что же нового дает львовская рукопись с музыкально-исторической точки зрения? Прежде всего мне представляются ценными и интересными имеющиеся в ней новые данные об ■окружении Дилецкого, о людях близких ему и принимавших участие в его работе. Из кратких и немногочисленных упоминаний в двух московских редакциях трактата мы можем составить некоторое представление о круге лиц, с которыми был связан Дилецкий в тогдашней русской ■столице. Помимо Строганова, «тщанием и радением» которого было осуществлено «издание» 1679 года, это известный музыкальный теоретик и педагог Тихон Макарьевский 18 , эрудит богослов и темпераментный полемист Иоанникий Коренев, горячо выступавший в защиту партесного пения.

18 В. Металлов пишет по поводу помещенного в конце этого списка акростиха «Трудился о сём монах Тихон Макарьевский». «Этот акростих не может служить указанием на то, что автором был не Дилецкий, а монах Тихон Макарьевский; он указывает только на обычный в то время прием подражания акростиху... каковой был на «Ключе» (толкование крюков нотами) этого Тихона...» (Цит. соч., стр. 2). Думается все же, что помещение акростиха в конце рукописи должно было быть связано с какой-то долей участия Тихона Макарьевского в ее создании. Возможно, что он ■был . редактором перевода «Грамматики» на славянский язык.

112

Но нам ничего неизвестно о личности некоего Тимофея Диментиановича, к которому Дилецкий обращался в заключительных строках смоленской редакции как к своему благодетелю: «...еже ми повеле издати и самого меня под кровом да сохраниши» 19 . Украинский текст львовской рукописи к этому имени прибавляет также мало говорящие нам имена смоленского пресвитера Евстафия Маневского и «брата» Иоанна Зайкевича 20 , оказавших ему содействие в издании «Грамматики». Быть может, архивные изыскания привели бы к обнаружению каких-нибудь фактических данных об этих лицах. Во всяком случае, уже сейчас можно утверждать, что в Смоленске существовал кружок рачителей партесного пения, в котором нашел поддержку Дилецкий.

Особый интерес представляет вопрос о путях, которыми рукопись, написанная в Петербурге в 1723 году, попала во Львов. Этот крупнейший культурный центр Западной Украины, находившийся с конца XIV века под владычеством польских феодалов, являлся одним из главных очагов национально-освободительной борьбы украинского народа. Хор львовского православного братства был известен уже в начале XVII столетия 21 . Каковы были взаимоотношения между Львовом и русскими столичными городами — Москвой, затем Петербургом — в области певческого искусства, существовал ли здесь какой-нибудь обмен и личные контакты? До сих пор мы почти ничего не знаем об этом, а между тем вопрос заслуживает специального изучения.

К ряду известных списков трактата Дилецкого, свидетельствующих о широте его распространения и важной роли в практике украинско-русского многоголосного хорового пения, львовская рукопись прибавляет еще одно весьма любопытное звено. Историк русской и украинской музыки XVIII века не сможет пройти мимо этого документа и должен будет тщательно его изучить и проанализировать, но не спешить с преждевременными выводами и откровениями, на

поверку оказывающимися всего лишь иллюзией и

самообманом.

Всецело присоединяясь к лозунгу, поставленному в заголовке письма моих уважаемых коллег— «За научную объективность и принципиальность», я хотел бы еще добавить: и за скромность, против всякого бума и рекламной шумихи.

19 И. Сахаров. Цит. соч.

20 Не они ли как раз и были теми духовным и мирским чтецами, к которым обращался Дилецкий в «эпилоге» своего труда?

- 1 См.: Д. Разумовский. Церковное пение в России. М., 1867, стр. 208.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание