Выпуск № 9 (358) | 1968 - страница 4

революция, «и это была крестьянская буржуазная революция, ибо объективные условия выдвинули на первую очередь вопрос об изменении коренных условий жизни крестьянства... объективные условия выдвинули на арену более или менее самостоятельного исторического действия крестьянские массы» (220).

А наряду с этим — что представляет для нас особый интерес — обрисован и самый характер общественных процессов. Цитируя слова Левина из «Анны Карениной»: «У нас теперь все это переворотилось и только укладывается» — и добавляя: «...трудно представить себе более меткую характеристику периода 1861–1905 годов» (233), Владимир Ильич несколько раз говорит о «перевале русской истории» (233), о «быстрой, тяжелой, острой ломке всех старых "устоев" старой России» (225).

Это ощущение «ломки» и «переворота», устрашающей порою быстроты, мучительной остроты и болезненной тяжести происходивших перемен — разве не отразилось оно и в русской музыке той эпохи? И разве не дают эти определения ключ к пониманию некоторых существенных сторон творчества таких разных художников, как, например, Мусоргский и Чайковский: их драматизма, их смятенности, а порою и страха перед грядущим (ведь есть и это в их музыке, что бы ни говорилось иногда об «оптимизме» «Хованщины» или Шестой симфонии!..)? Композиторы эти во многом антиподы. Различны их общественные взгляды и социальные связи, эстетические вкусы и художественные устремления, тематика творчества и индивидуальные черты стиля (а «стиль — это человек»). Откуда же сходство? От характера эпохи, в которой оба — хотя и с разных позиций — увидели и ощутили «тяжелую, острую ломку» старых «устоев».

Мы нередко спорим о различных течениях в искусстве нашей эпохи. Справедливо принимая во внимание политические события, социальные процессы, роль идеологических влияний и художественных традиций, мы закономерно делаем вывод о невозможности существования единого «стиля современности». Это действительно так, поскольку непримиримость двух идеологий (а значит, и двух эстетик) остается здесь решающим фактором, о чем недавно с новой силой и остротой напомнил апрельский Пленум ЦК КПСС. В то же время общественная и духовная жизнь XX века, конечно, отличается своеобразием, сказывающимся во всех ее проявлениях. Своеобразие это прежде всего определяется содержанием нашей эпохи как эпохи перехода от капитализма к социализму. И вместе с тем из сущности этого процесса следует особый характер его протекания, его динамики и эмоционального колорита. Опять возникают социальные конфликты, но теперь они приобрели небывалую ранее универсальность, всеохватность, всепроникаемость, поскольку два общественных строя борются между собой во всемирном масштабе, и ни один человек не может стоять в стороне от их схватки. Опять происходит мучительная ломка устоев, но воспринимается она иначе, потому что утрачивают свою силу вековые представления о неизбежной стихийности, хаотичности общественных процессов, управляемых непознаваемыми, «роковыми» силами. Эти представления постепенно разрушаются под влиянием идей марксизма, уступая место растущей вере в способность людей стать хозяевами своей судьбы.

Возможны, наверное, и иные формулировки. Важно другое: чтобы лучше разобраться в особенностях течений современного искусства, надо понять не только содержание породившей их общественной жизни, но и характер протекания ее процессов. В этом один из уроков ленинских статей о Толстом.

Итак, точка зрения жизни... Марксистская теория, рассматривающая искусство как порождение и отражение объективной действительности... Именно она позволила Ленину глубоко вскрыть сущность толстовской идеологии и, сделав собственное гениальное открытие, показать, что великий писатель, который по рождению и воспитанию принадлежал к высшей помещичьей знати России, был выразителем интересов, взглядов и настроений не дворянства, а миллионов русских крестьян.

Мы помним замечательную ленинскую характеристику учения Толстого как отражения условий жизни и психологии патриархального крестьянства в эпоху разрушения крепостнического порядка и натиска капитализма. «Его непрестанное, полное самого глубокого чувства и самого пылкого возмущения, обличение капитализма передает весь ужас патриархального крестьянина, на которого стал надвигаться новый, невидимый, непонятный враг, идущий откуда-то из города или откуда-то из-за границы, разрушающий все «устои» деревенского быта, несущий с собою невиданное разорение, нищету, голодную смерть, одичание, проституцию, сифилис, — все бедствия «эпохи первоначального накопления», обостренные во сто крат перенесением на русскую почву самоновейших приемов грабежа, выработанных господином Купоном.

Но горячий протестант, страстный обличитель, великий критик обнаружил вместе с тем в своих произведениях такое непонимание причин кризиса и средств выхода из кризиса, надвигавшегося на Россию, которое свойственно только патриархальному, наивному крестьянину, а не европейски-образованному писателю» (220–221).

Во многих работах по эстетике, литературоведению, истории русской общественной мысли обстоятельно проанализированы эти ленинские положения и показана их огромная методологическая ценность, в частности для решения проблемы классовости искусства. Нет поэтому необходимости снова подробно говорить об их общем значении. Но вот музыковедам, на мой взгляд, стоит еще раз внимательно вчитаться в статьи о Толстом, так как ими не извлечен еще ряд ценнейших идей, важных именно для изучения музыки.

Вдумаемся в следующую фразу: «Противоречия во взглядах Толстого — не противоречия его только личной мысли, а отражение тех в высшей степени сложных, противоречивых условий, социальных влияний, исторических традиций, которые определяли психологию различных классов и различных слоев русского общества в пореформенную, но дореволюционную эпоху» (221). Здесь не просто сказано об отражении жизни, но намечена структура самой этой жизни как объекта художественного творчества: названы и определенные «условия» (очевидно, в первую очередь материальные), и «социальные влияния», и «исторические традиции». И тут же Владимир Ильич говорит о психологии различных классов и общественных слоев.

Упоминание Лениным этого фактора отнюдь не случайно и не единично. На протяжении всех статей о Толстом многократно, настойчиво указывается на то, что писатель не только обрисовал положение широких народных масс, не только выразил их взгляды, стремления и интересы, но и с замечательной силой передал их настроения и чувства — «психологию крестьянской массы» (220).

Что же это за настроения и чувства, что за черты психологии? Об этом тоже сказано у Ленина точно и конкретно: «наивность», «отчуждение от политики», «мистицизм, желание уйти от мира, «непротивление злу», бессильные проклятья по адресу капитализма и «власти денег» (226), «накипевшая ненависть» к старому и «незрелость мечтательности» (218), «ужас» перед нашествием нового врага — капитала (220), «отчаяние» (226), «стихийное чувство протеста и негодования» (219). Эту-то психологию патриархального, наивного крестьянина и впитал Толстой, ей следовал в своей критике современных порядков.

Так Ленин, исследуя творчество Толстого, от условий жизни ведет читателя статей к отражению этих условий в этике и искусстве через социальную психологию. И какие богатые плоды дает такой метод! Вот путь, обязательный для каждого искусствоведа, и особенно для музыканта! Ведь мы иной раз потому лишь бываем бессильны определить общественную сущность, классовый характер музыкальных явлений, что ищем (и не находим) в них наглядного изображения конкретных исторических событий, минуя психологию классов и общественных слоев, о которой большей частью знаем весьма мало. Между тем именно музыка способна выразить и действительно выражает общественные настроения замечательно чутко и вполне конкретно.

Например, музыкальный экспрессионизм (включая нововенскую школу) не может быть ни понят, ни оценен без учета того, что он очень рельефно выразил не только индивидуальную психологию ряда талантливых и честных композиторов, но и настроения определенных слоев буржуазного общества первых десятилетий XX века. Какие именно настроения? Об этом лучше любых слов говорит сама музыка Малера (последние сочинения) и Шёнберга, Берга и Веберна, Бартока и Онеггера (творчество конца 10-х–начала 20-х годов). Каких общественных слоев? Очевидно, той части буржуазной интеллигенции, которую ужасали циничный практицизм, пошлость и бесчеловечность и мещанской среды, и правящих бюрократических кругов, но которая не находила выхода из тупика, куда зашло общество. Узнав за последние годы творчество Кафки, мы вправе считать такое предположение еще более обоснованным. Ну как тут не пожалеть о том, что до сих пор не написана научная история психологии общества, без которой столь трудно приходится историку искусства (хотя, со своей стороны, само искусство любой эпохи дает благодарнейший материал для изучения социальной психологии)!

Впрочем, мы не пользуемся в должной степени социально-психологическим подходом даже тогда, когда самый материал хорошо известен. Опять вспоминается Мусоргский. Неоднократно и, с разных точек зрения проанализированы «Борис Годунов» и «Хованщина». Много верного сказано о том, как отразился в них XVII век. И почти ничего о том, как выразил Мусоргский психологию русского крестьянства XIX века. Между тем

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание