Выпуск № 9 (358) | 1968 - страница 51

которых, к сожалению, не знает наша публика, его очаровательный эскиз «В степях Средней Азии», с большим успехом исполненный когдато Ламурё и благоразумно сохраненный в репертуаре Шевийяром, вполне достойны то нежного, то мужественного автора «Князя Игоря». Мы еще меньше знаем Мусоргского, и это досадно. На Всемирной выставке '900 года Александр Виноградский, деятельный директор Киевского отделения Музыкального общества, познакомил нас с «Ночью на Лысой горе» — оркестровой фантазией, показавшейся мне преувеличенно декоративной, подражательной и понравившейся, признаюсь, только частично. Прошлой зимой на утренниках, куда устремлялись толпы, г-жа Д’Альгейм пела «Детскую» и четыре или пять других сочинений, написанных в манере, весьма убеждающей. Они произвели на меня тогда впечатление в высшей степени яркое и необычное. Но это, думается, мне, приблизительно все, что из сочинений Мусоргского до сих пор исполнено в Париже.

В своей «Детской», сюите из семи мелодий с сопровождением фортепиано, композитор необычайно реалистично, беспредельно точно и вместе с тем изумительно остроумно, трогательно и волнующе запечатлел в музыке, полной милого очарования, огорчения, испуга, веселья, любопытства, лепет маленьких существ, то оживленных, то задумчивых, а также ласковые, укоризненные и утешающие слова матерей, озабоченных и нежных. «Профессионализм» музыканта здесь ни при чем: одна только правдивость в своей великолепной непосредственности легла в основу его творчества. И вот возникло сочинение до такой степени наивное, что оказалось почти гениальным! Это яркое, полнокровное и живое произведение, уникальное в нашем искусстве, где ребенок изображается обычно только с глуповатым жеманством, без сомнений выведет в свет имя композитора...

Мусоргский был бунтарем в отношении гармонии, контрапункта, фуги и оркестровки. Он желал пользоваться принадлежавшим ему правом писать свободно. За исключением композиторов из группы «пяти», не считавших для себя унизительным принять его в свою среду (это безусловно следует поставить им в заслугу, если вспомнить, что они были менее независимы, чем Мусоргский, не так сильно, как он, бунтовали против синтаксиса), никто не простил ему того, что он не талантлив, а только гениален. Он погиб сорока двух лет нуждающимся, презираемым и неизвестным. В С.-Петербурге еще сегодня делают вид, что считают Мусоргского музыкантом беспомощным, которому не суждено вынырнуть из выпавшего ему на долю забвения. Тем не менее «Борис Годунов», благого

6 Советская музыка № 9

вейно переработанный Римским-Корсаковым после смерти Мусоргского, свидетельствует о силе и великолепном развороте его замысла, о том, что автор обладал высшим чувством театра. Эта русская музыкальная драма, терпкая, бурная, суровая, наиболее освобожденная от устаревших условностей, является, по-моему, здорово смелой. Поставленная в 1874 году, она провалилась под ударами педантов, рутинеров, профессионалов и критиков, заранее старательно подготовивших этот провал и самым подлым образом подвергших автора клевете и оскорблениям. Везде и всегда одно и то же. Мусоргского обзывали «безграмотным чудаком», возмущались его «грубостью», «отсутствием у него вкуса», нагромождали против него ложь, тупость и злобу, смешивали его с грязью, куда обычно принято втаптывать себе подобных. Но это не помешало ему двигаться, как он сам писал другу, «к новым берегам, бесстрашно сквозь бури, мели и подводные камни». Хотят этого или нет, Мусоргский занимает свое место в истории музыки.

То, которое занял Балакирев, — кстати, весьма завидное, — никто у него не оспаривает. Вот кто является чистым симфонистом! За исключением антрактов и увертюр к «Королю Лиру», в которых он, разумеется, не изменил излюбленному жанру, этот композитор ничего не написал для сцены. Он — волшебник оркестра. Путем гармоничных сочетаний тембров ему удается придать звукам изумительные, переливающиеся краски. Большой мастер живописности в поэме, инструментальной сказке, он одарил жанр, которому почти всецело посвятил себя, произведениями, предельно изобретательными и наделенными большой силой; таковы «Русь», «Тамара». Одна из его фортепианных пьес — «Исламей» — стала знаменитой.

Что касается Цезаря Кюи, то он, наоборот, не переставал писать для театра. «Флибустьер», поставленный у нас Карвайо лет десять назад, «Кавказский пленник», «Вильям Ратклиф», «Анджело» — оперы отлично построенные: в них много интересного и разнообразного. Музыкант, журналист и генерал, еще до сих пор проявляющий себя во всех трех специальностях, Кюн своим пером, литературными связями, а также благодаря официальному положению в обществе смог стать безгранично полезным группе «пяти» при ее возникновении. Одаренный настоящим темпераментом полемиста, рассылая направо и налево свои статьи самого боевого характера, он стал глашатаем и защитником молодой ассоциации. Участники ее многим обязаны Кюи и относятся к нему с признательностью.

Но главой этой группы и молодой русской школы является, по моему мнению, Римский

Корсаков. Не дожидаясь того момента, когда к нему придет успех, я выразил свое восхищение им и признался публично в той симпатии, которую он во мне вызывает. Я познакомился с Римским-Корсаковым во время Всемирной выставки 1889 года в Трокадеро, где он впервые в Париже исполнил своего «Антара». В те времена, уже очень отдаленные, здесь мало знали русскую современную музыку. И хотя кое-где исполнялись «В степях Средней Азии» Бородина и некоторые другие небольшие пьесы славянских композиторов, но более значительные произведения, те, которым мы аплодируем сегодня, были еще нам неизвестны. Римский-Корсаков оказался нашим просветителем. Он приехал из С.-Петербурга в сопровождении отличного оркестра, исполнявшего под его управлением «Стеньку Разина» Глазунова, Увертюру Балакирева, «Торжественный марш» Кюи, Фантазию на финские темы Даргомыжского и, наконец, «Антара». Я вышел после концерта, полный энтузиазма, и, будучи тогда дебютантом в области критики, вот как написал об этой последней поэме:

«Следует выделить ни с чем не сравнимую симфонию «Антар» Римского-Корсакова. Это оркестровая сказка в четырех частях, которые тесно связаны между собой посредством общих тем, с удивительной легкостью сочетающихся и сплетающихся в разнообразных комбинациях. Композитор обнаруживает здесь не только ослепительную палитру оркестровых красок, изображая печальные руины, легконогую газель и тяжелую черную птицу, но большое психологическое проникновение, показывая борьбу трех человеческих страстей: Мести, Власти и Любви. И делает это с блеском и оригинальностью, не имеющими себе равных. Вот тут-то и сказываются преимущества музыки. Три охвативших человека чувства проходят через различные стадии развития, подчеркнутые тональностями и ритмами (над всем упорно парит тема Антара), и представляют собой не что иное, как точное отображение нашего душевного состояния, наших душ — мятежных, колеблющихся, полных тайны. Только искусство звуков способно передать беспредельную подвижность мыслей, зовущих к жизнедеятельности, неизменно ведущей к моменту смерти. Римский-Корсаков выразил самые сокровенные оттенки сердечных переживаний языком впечатляющим, сильным, новым...»

Я ничего не изменю в этих строках, ибо бег времени и эволюция идей не повлияли на мое мнение о людях и произведениях искусства. И я позволил себе воспроизвести сейчас напечатанное ранее по причине вполне определенной: я счастлив, что написал приведенные выше строки тринадцать лет назад, в такой момент, когда русское симфоническое искусство и имя его са

мого значительного представителя были у нас во Франции почти неизвестны. И еще потому, что «Антар», как мне кажется, особенно ясно характеризует творческие стремления Римского-Корсакова. Соединяя солидные знания с пылким воображением, двигаясь к намеченной цели и никогда не сворачивая с избранного пути, хозяин своей мысли и своего пера, этот композитор^ хотя дарование его по природе своей имеет главным образом характер описательный, никогда не ограничивался показом только внешних черт людей и событий. Даже в тех случаях, когда он довольствуется лишь применением оркестра, он передает как нельзя лучше внутренний смысл избранных им сюжетов, переосмысливает содержание трактуемых им тем, обобщает их, придает им жизненность и рассматривает всесквозь призму национальных особенностей своей родной страны. Взявшись в блистательном «Испанском каприччио» и обворожительной «Шехеразаде» за народные мелодии, он гармонизует, развивает и инструментует их как истый русский,, озабоченный тем, чтобы придать своему искусству определенный национальный характер.

В своих театральных произведениях РимскийКорсаков не только связывает отдельные сцены, посредством лейтмотивов, но строит эти сцены с такой силой и музыкальной логикой, которая, вызывает восхищение. И сюда, как и всюду, он вносит те же обдуманные и упорные проявления своей воли. Необычайно прекрасной феерии, именуемой «Млада», где пение и танцы сменяют друг друга самым любопытным образом, он. предпослал своего рода наставление, достойноекрасоваться рядом со знаменитыми примечаниями Берлиоза, приуроченными французским композитором к убийственной постановке «Троянцев»: «Если пожарные боятся огня, машинисты — воды, директора театров — решительно всего, придется упразднить эту симфонию»; или еще: «Предлагаю эту купюру, думая, о той радости, которую испытывают директор театра, актеры и дирижеры оркестра, пожарные, машинисты, и осветители, когда им удастся оскорбить композитора и опозорить его произведение; я был бы огорчен невозможностью содействовать по мересил удовлетворению столь благородных инстинктов». После скорбной иронии француза оценитевластную требовательность славянина:

«...Опера должна быть даваема без сокращений:

а) потому что длиной своей она никого утомить не может (около 2 1 / 4 часов музыки) ; б) потому что автором продуманы его собственные намерения, вследствие чего постороннее произвольное вмешательство в этом отношении придало бы его сочинению такой вид, какого он отнюдь не желал бы...»

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание