Выпуск № 9 (358) | 1968 - страница 13

Я сознательно сопоставил высказывания двух композиторов — из Белоруссии и из Грузии, ибо похожесть их взглядов больше чем совпадение. Это — проявление единых принципов советской музыкальной школы, отечественной традиции, стремление к искусству большой жизненной правды, к искусству высочайших художественных идеалов и вместе с тем стремление к Искусству с большой буквы как к особому, каждый раз заново творимому миру. Надо ли говорить, что такое единство идейно-творческих позиций не имеет ничего общего с конформизмом, в котором последнее время иные зарубежные «идеологи» все чаще пытаются «уличить» представителей нашей творческой интеллигенции?! Достаточно послушать, в какой различной манере, какими непохожими национальными красками пишут Габуния и Кортес, а также многие и многие их сверстники и старшие товарищи, чтобы полностью отвергнуть подобные «уличения».

Хотел бы сказать еще и о другом. Слушая записи многих современных «авангардных» сочинений, присутствуя однажды на фестивале «Варшавская осень», я, как и многие мои коллеги, не раз убеждался, что услышанная нами музыка, иногда очень ловко сделанная, — не более чем ловкая прикладная музыка 2 . Она порой натуралистически верно воспроизводит какой-нибудь звук, сигнал, ассоциирующийся в жизни с тем или иным конкретным — большей частью ужасным, тяжело действующим на психику — событием: звук приближающегося снаряда, шуршащий полет осколков, предсмертный свист в ушах, завывание сирены — словом, полный «джентльменский набор»...

Но она, эта музыка — что делать! — наделена очень слабой «энергией обобщения»: слишком много в ней натуралистического иллюстративизма, никогда не вырастающего до реалистического образа.

Сказанное отношу к слышанной мной конкретной музыке, включая даже наиболее значительное произведение этого жанра — «Симфонию для одного человека» Шеффера и Анри. Не скрою, она произвела на меня значительное впечатление благодаря чрезвычайно умелому монтажу различных «натуральных» звуков. Примечательно, однако, что, записанная в 1950 году, симфония эта так и осталась единственным талантливым памятником

2 Вспомним Ван-Гога. «Сейчас в большом ходу t — писал он, — словечко «ловкость», но я лично не знаю его истинного значения и слышал, как его применяли к очень незначительным . произведениям. Но неужели ловкость и есть то, что должно спасти искусство?»

«конкретной» музыки, ее, одновременно, восходом и закатом. Правда, «копии» попадались, но они не имели уж вовсе никакой ценности...

То же в огромной степени относится к электронным, пуантилистским и сонористическим опусам. Все они находят частные «звуковые эквиваленты» каким-то мигам действительности, но ни одно не возвышается до подлинного эстетического обобщения. И происходит это оттого, что в самом важном, в самом главном художники изменяют музыке, изменяют ее законам, сформировавшимся не по прихоти иного мастера, но в процессе исторического развития. Переделать эти законы нынешние «законодатели» и «законоведы», какими бы всесильными они ни чувствовали себя, не в состоянии. Комизм же ситуации в том, что они даже не представляют себе, до какой степени сами подчинены тем законам, которые пытаются «отменить», какими жалкими игрушками они являются в том самом историческом процессе, который надеются сформировать посвоему.

Маркс в «Святом семействе» язвительнейшим образом высмеивал так называемых младогегельянцев за то, что те «отменяли» законы естественного развития и «расправлялись» с неугодными им процессами действительности при помощи словесных формул и логических категорий. Не становятся ли сегодня столь же смешными нынешние «младоавангардисты» со всеми их выспренними претензиями?!

Но возвращаюсь к главному: стремление советских художников к искусству грандиозного философского звучания, возрождению на новом этапе бетховенского начала в нем — важнейшая примета сегодняшнего музыкального творчества не только в области «чистого» симфонизма, но и в жанрах вокально-симфонических, оперных, программно-инструментальных. Чтобы не показаться голословным, отошлю читателя к передовой статье прошлого номера нашего журнала. Там, между прочим, названы сочинения, часть которых в качестве наиболее близких себе отметили многие участники дискуссии,— «Казнь Степана Разина» Д. Шостаковича, «Курские песни» Г. Свиридова.

Виталий Г убаренк о: « Современный композитор, безусловно, должен быть в курсе всех технических новаций своего искусства. Отгораживаться от них так же нелепо, как и использовать их без разбора. Вымученные додекафонисты, пуантилисты и проч., насилующие в угоду моде свою творческую природу, вызывают во мне не меньший протест, чем мнимые «классики», которые прикрывают собственную ограниченность именами Чайковского или Лысенко.

Больше всего ценю в творчестве того ила иного художника естественность, органичность. Проблема отбора , сознательного определения своей эстетической позиции кажется мне проблемой номер один для молодых советских композиторов, увлекающихся всем новым и непривычным...»

Считаю эту позицию очень перспективной и очень верной. Давайте вспомним. Совсем еще недавно самой модной «теорией» в отношении традиций и новаторства считалась «теория» синтеза. Ее с трибуны различных съездов, пленумов, конференций защищали некоторые молодые композиторы, а вслед за ними и иные теоретики-эстетики. И до сих пор она живет в нашем музыковедческом быту. Говорят, в частности, что совсем недавно о том же самом спорили на съезде грузинских композиторов в Тбилиси.

Сознаюсь, и мне некоторое время назад казалось, что теория синтеза «все объясняет» в творческой практике наиболее талантливых советских авторов всех поколений. И что, следовательно, практика ее подтверждает и утверждает. Но с течением времени я убедился в идейно-эстетической ущербности этого понятия, в его односторонности и неполноте.

Да., существует если не «легион», как иногда говорят, то, во всяком случае, ряд ярких сочинений, в которых использованы элементы очень разных стилей и видов техники и которые, тем не менее, отличаются и художественной значительностью и, в отдельных случаях, высокой идейностью. Но о чем свидетельствуют такие партитуры? Сегодня я думаю, что прежде всего отнюдь не о «синтезе» как принципе творческого мышления, которым только и руководствовался композитор, а о решающем этапе на пути к нему. Этот этап — отбор, если хотите, своеобразная художественная селекция. Ей отдает он свое вдохновение, свой труд, свои бессонные ночи. Отбор одной-единственной заветной темы, отбор только для этой темы потребных выразительных средств, отбор, отбрасывание, отсечение всего лишнего, чужеродного, «эстетически несовместимого», отбор по крупицам всего ценного, жизнестойкого, что нужно для создания нового реалистического художественного организма.

Можно подумать, что спор идет только о термине, только об «игре дефинициями». В самом деле, казалось бы, не все ли равно — «синтез» или «селекция»? И кто проследит различия между ними в каждом конкретном случае? Кто точно проанализирует «бег» творческой мысли ком

позитора от «решающих» к «нерешающим» этапах!?

Однако надо ли говорить, что для «синтеза» как процесса, по утверждению его апологетов, органичного, самостийного, имманентного и т. д., существенного значения не имеет, собственно, ни характер замысла, ни образная выразительность, ни, наконец, мировоззрение и творческий метод композитора? Если же перед художником-творцом встанет задача отобрать необходимое, в самом факте его выбора сразу скажется и склад ума, и мировоззрение, и душевная настроенность, и тип темперамента, и многие, многие другие компоненты, составляющие в целом го, что называют творческой личностью мастера. ...Вот по всему по этому, дорогой Виталий, мне и было очень радостно прочесть в Вашей анкете слова (еще раз их процитирую): «Проблема отбора, сознательного определения своей эстетической позиции кажется мне проблемой номер один для молодых советских композиторов, увлекающихся всем новым, непривычным...» И еще я рад, что в нашей «анкете» нашелся такой Ваш единомышленник, как Чары НурЫмОв. Это ему принадлежат слова: «Многие молодые композиторы ищут себя, «пробуя» все стили подряд. Нередко это приводит к внешнему новаторству, а точнее — к псевдоноваторству. По-моему, надо ознакомиться со всем, но необходим строгий отбор. Изучи все, отбери, что тебе ближе, а потом применяй по-своему, — вот принципы, выдвинутые в ответе на «анкету» В. Губаренко, с которыми я полностью солидаризируюсь. Главное — экспериментировать сознательно, зная, чего ищешь...»

Бесспорно прав в такой критической позиции Чары Нурымов. Прав он, по-моему, и в другом своем убеждении — приспело время провести очередной молодежный пленум. Верно, приспело: те, кто помнит два предыдущих, с уверенностью могут утверждать, что они способствовали консолидации сил, способствовали более основательной, более многосторонней оценке сочинений молодых и помогли развертыванию живой профессиональной дискуссии — важного, а порой и решающего фактора движения («самодвижения») нашей творческой мысли. Той же цели достигали и проводившиеся молодежные пленумы в отдельных республиканских организациях. Я уже упоминал об одном из них — в Армении; помню, какой живой и заинтересованный шел там разговор и как факт этого разговора наверняка «снял» на несколько лет вперед саму возможность личных обид, претензий, элементов непонимания тех или иных творческих позиций и т. д.

Так оно, естественно, и должно быть. Нет проблем, которых нельзя решить. Нет предрассудков, которых нельзя рассеять. Нет, наконец, творческих заблуждений, которых нельзя преодолеть, коль скоро все эти проблемы, предрассудки, за

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание