Выпуск № 9 (358) | 1968 - страница 49

История и теория

ФРАНЦУЗСКИЕ МУЗЫКАНТЫ О РУССКОМ ИСКУССТВЕ

Публикуемые ниже статьи французских музыкантов о русской музыке и русских исполнителях написаны в разное время. Одна из них — об Антоне Рубинштейне — представляет собой фрагмент из книги К. Сен-Санса « Портреты и воспоминания», вышедшей в 1899 году в Париже. Кроме тех концертов, о которых в своей статье-памятке упоминает Сен-Санс, французский и русский музыканты не раз встречались в совместном музицировании. Так, Сен-Санс и в 1870 году дирижировал оркестром, аккомпанируя Рубинштейну, когда тот сыграл в Париже Фортепианный концерт Шумана. А в 1875 году, во время пребывания Сен-Санса в С.-Петербурге, Рубинштейн выступил в его концерте. Автор второй статьи — французский композитор Альфред Брюно. Убежденный поборник жизненной правды, на театральной сцене, смело искавший новых путей в оперной драматургии, он в тесном сотрудничестве с Эмилем Золя ( в качестве либреттиста) стремился реформировать оперу. Кроме того, он был в высшей степени активным музыкальным деятелем и талантливым писателем-критиком. В 1902 году Брюно приезжал в Петербург, где по поручению французского министра изящных искусств знакомился с русской музыкой и музыкантами. Публикуемая статья ■ — фрагмент из обстоятельного доклада, который Брюно представил министру по возвращении из России. Этот доклад вошел в его книгу « Русская музыка и французские музыканты », вышедшую в Париже в 1903 году. В докладе, пожалуй, несколько идиллически обрисованы взаимоотношения между композиторами, входившими в состав знаменитого творческого содружества — Новой русской школы. Зато Брюно нельзя отказать в определенной меткости характеристик, когда он касается творчества тех или иных композиторов, в правильности его оценок, когда он говорит о силе и значении русской музыки. Это представляет особый интерес, если вспомнить, что в начале XX века русская музыка, как это явствует из статьи самого Брюно, была за рубежом мало известна. Пришлось ждать целых десять лет, прежде чем оправдались великолепные прогнозы представителя французского министерства изящных искусств, и русская музыка, добившись надлежащего признания, начала свое победное шествие по странам Западной Европы. А. Бушей

Камиль Сен-Санс

АНТОН РУБИНШТЕЙН

Шопена, кроткой вечерней звезды, сиявшей лишь мгновение, в то время уже не было на свете; Тальберг, утомленный успехами, .удалился в Италию; Лист, променяв фортепиано на дирижерскую палочку, сделался капельмейстером в Веймаре. И великих пианистов не стало. Остались лишь такие элегантные и блестящие виртуозы, как Дёлеры, Прюданы, Равины, Готтшальки; они были, если хотите, героями, но не богами. На первый план выступили скрипачи, и если никто из них не смог постичь тайны смычка Паганини, оставшегося неповторимым чудом, то Алар, Вьётан, Сивори тем не менее сверкали блеском звезд первой величины, причем каждое из этих светил имело своих поклонников и даже фанатиков. Что же касается божеств фортепианного искусства, то их род словно перевелся. Так казалось, пока в один прекрасный день на парижских стенах не появилась маленькая афиша, вытянутая в длину, и на ней имя: Антон Рубинштейн, о котором никто еще ничего не слыхал. Великий артист позволял себе дерзкое кокетство презирать помощь прессы, и потому не было ни одной рекламы, понимаете ли, ни одной, которая бы предупредила о его появлении. Он дебютировал своим соль-мажорным концертом для фортепиано с оркестром в очаровательном зале Герца, столь оригинальном по постройке, элегантным по отделке, но которым теперь, к сожалению, уже нельзя пользоваться. Само собой разумеется, в зале не было ни одного платного слушателя. Но на следующий день артист стал знаменит, и на втором концерте в зале было не продохнуть. Я пришел туда, на этот второй концерт, и с первых нот был сражен, прикован к колеснице победителя! Концерты следовали один за другим, и я не пропускал ни одного. Кто-то предложил представить меня триумфатору. Но, несмотря на его молодость — ему было тогда всего двадцать восемь лет, — несмотря на его репутацию светского человека, он внушал мне ужасный страх. Возможность увидеть его вблизи и заговорить с ним приводила меня в трепет. И только на следующий год, при его вторичном появлении в Париже, я осмелился встретиться с ним лицом к лицу. Лед между нами был сломан очень быстро, я завоевал его симпатию, сыграв с листа на фортепиано оркестровую партитуру его симфонии «Океан». Я довольно хорошо читал тогда с листа, к тому же его симфония, несложная по форме и однотонная по краскам,

не представляла для меня больших трудностей.. С этого дня мы были связаны чувством живейшей симпатии; его тронули моя наивность ш явная искренность моего восхищения. Постоянно встречаясь, мы зачастую играли в четыре руки,, подвергая тяжким испытаниям инструменты,, служившие нам полем сражения, и не чувствуя никакой жалости к ушам наших слушателей. Это было чудесное время! Мы музицировали сострастью, и единственной нашей целью было музицирование. И сколько бы мы тогда ни играли, нам все казалось мало. Как я был счастлив, что встретил артиста с подлинно артистической душой, артиста, лишенного тех недостойных мелочных черт, которые подчас такой унылой свитой сопровождают самые большие таланты! Он приезжал каждую зиму. Успех его всевозрастал; укреплялась наша дружба. Однажды он попросил меня продирижировать оркестром вконцертах, где сам предполагал выступать. Я тогда еще мало дирижировал и потому не решался взять на себя этот труд. Тем не менее я согласился, и эти концерты (их состоялось восемь) были для меня новой школой дирижирования. Рубинштейн приносил мне на репетициюрукописные партитуры, нацарапанные каракулями, полные помарок, купюр и вообще всякого рода «пейзажей»; никогда я не мог добиться, чтобы он заранее знакомил меня с музыкой; он говорил, что слишком забавно видеть меня в схватке со всеми трудностями. К тому же он во время игры никоим образом не считался с оркестром, который ему аккомпанировал. Надобыло всецело следовать за пианистом. Иногда такой ураган звучностей вырывался из фортепиано, что я переставал слышать что-либо, и у меня не оставалось иной путеводной нити, кроме его пальцев на клавиатуре.

После этой великолепной серии из восьми вечеров мы были с ним однажды в фойе залаПлейель на каком-то концерте, и вдруг он сказал мне:

— Я еще не дирижировал оркестром в Париже, дайте-ка концерт, чтобы у меня был случай взяться за палочку.

— С удовольствием. Мы справляемся, когда будет свободен зал;, оказывается, надо ждать три недели. — Времени у нас достаточно, — сказал я. — Это хорошо. Напишу для этого случая фортепианный концерт. И я написал соль-минорный концерт, который, таким образом, был исполнен впервые под. высокой эгидой Рубинштейна. Так как мне не хватило времени проработать концерт хорошенько с точки зрения исполнения, я сыграл егоочень плохо и сочинение, за исключением скерцо,, которое понравилось сразу, не имело успеха..

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание