Выпуск № 9 (358) | 1968 - страница 50

Сошлись на том, что первая часть бессмысленна, а финал совсем не удался. В Париже в то время мы с Рубинштейном были почти неразлучны, и множество людей удивлялось этому. Он — неутомимый, сложения атлетического, колоссальный по росту и по дарованию, ия — хрупкий, бледный, с признаками чахотки, мы выглядели парой, аналогичной той, которую когда-то составляли Лист и Шопен. Но последнего я напоминал только слабостью и шатким здоровьем, никак не считая себя преемником этого невероятного существа, этого салонного виртуоза, дышавшего на ладан, который своими изящными и, на первый взгляд, безобидными пьесами — этюдами, вальсами, мазурками, ноктюрнами — произвел революцию в искусстве и открыл путь всей современной музыке!.. Я не смог уподобиться ему даже в болезни, ибо он от чахотки умер, я же от нее почему-то выздоровел. Зато Рубинштейн со своим неотразимым обаянием и сверхчеловеческим качеством исполнения мог смело вызвать воспоминание о Листе, хотя от него очень отличался: Лист унаследо

вал нечто от орла, Рубинштейн — от льва. Те,, кто видел, как его бархатная львиная лапа опускалась на клавиатуру в могучей ласке, никогда этого не забудут. Общей у обоих великих артистов была только их исключительность. И тот и другой никогда, ни на одно мгновениене были только пианистами; даже совсем бесхитростно исполняя самые маленькие пьесы, они оставались великими без всякой преднамеренности, просто по беспредельному величиюнатуры. Живые воплощения искусства, они внушали некий священный трепет, выходивший за пределы обыкновенного восхищения: поэтому они творили чудеса. Разве не смог Рубинштейн; без какой-либо приманки, кроме самого себя и фортепиано, переполнять восторженной публикой столько раз, сколько того хотел, огромный, зал Эдена, который затем оглашали мощные иразнообразные звучания, бывшие под силу только оркестру. А когда он брал в помощники настоящий оркестр, что за удивительную роль играло фортепиано, прорываясь под его пальцами сквозь море звучностей! Только гром и молния, прорезающие грозовую тучу, могут дать об этом соответствующее представление. А как он умел заставлять фортепиано петь! Посредством каких чар эти бархатные звуки приобретали ту бесконечную протяженность, которой они не могут обрести под пальцами других.

Его индивидуальность била через край: исполнял ли он Моцарта, Шопена, Бетховена или- Шумана — все, что он играл, всегда было порубинштейновски. Ни хвалить, ни порицать егоза это нельзя: иначе он не мог. Никто не видел, чтобы лава из вулкана текла покорно по искусственному руслу, подобно речной воде.

Сегодня, увы! лава остыла; струны волшебного рояля звучат только в мире воспоминаний. Но остались произведения написанные: их много. Антон Рубинштейн, несмотря на кочевую жизнь и бесчисленные концерты, был на редкость плодовитым композитором, произведения его насчитываются сотнями. Подобно Листу, он познал разочарование композитора, видевшего, что успехи его творчества не могут идти в сравнение с его успехами виртуоза и не соответствуют приложенным усилиям или, вернее, затраченному таланту. Листу принадлежит слава создателя жанра «симфонической поэмы», Рубинштейн же культивировал решительно все — - от оперы и оратории до романса, от симфонии до этюда и сонаты, прошел через все формы музыки камерной и концертной. Оба они — и Лист, и Рубинштейн — сочиняли для фортепиано, исходя из своей исключительной виртуозности, и тем самым отпугивали исполнителей. Их творчество объявили «изделием пианистов», что в высшей степени несправедливо в отношении Ли

•ста, инструментовка которого так удобна и красочна, а любые пьесы для фортепиано насквозь пропитаны чувством оркестра, и более справедливо в отношении Рубинштейна, все творчество которого кажется выросшим из фортепиано, как дерево из ростка. Композитор охотно призна-вал, что некоторые его симфонические произведения, когда он сам играл их на фортепиано, звучали красочнее, нежели в оркестре. И он напрасно искал причины этой аномалии. Как почти все композиторы, он мечтал об успехах в театре, и Парижский оперный театр привлекал его больше всего. Не могу забыть его радости, когда он сообщил мне, что заручился «обещанием г. Перрена». В своей неподкупной честности • он не подозревал, какова цена такому «обещанию». Но не мне подобало открыть ему глаза. Рубинштейн умер с верой в будущее, убежденный в том, что время определит его настоящее место и что место это будет прекрасным. Предоставим времени делать свое дело. Будущие поколения, у которых не будет личных вос. поминаний о подавляющем, мечущем молнии пианисте, окажутся, быть может, в лучшем положении, чем мы, и по достоинству оценят множество его произведений, столь различных по .жанрам, но отмеченных единой печатью, созданных могучим творческим сознанием. Тот, кто доживет до этого, увидит! А пока я попытался воздать должное великому артисту, дружбой которого я горжусь и которому я до последнего моего дня буду благодарен за его внимание .и за доставленные мне необычайные артистические радости.

Альфред Брюно РУССКАЯ МУЗЫКА

Но, как и следовало ожидать, после столь горестных потерь узы дружбы снова закрепились между оставшимися в живых Балакиревым, Кюи и Римским-Корсаковым, которые вместе с намного более молодым другом, Александром Глазуновым, стоят сейчас во главе новой школы.

Две вещи следует прежде всего заметить и запомнить, когда мы говорим о русской музыке: ее крайнюю молодость и ярко выраженный

национальный характер.

В России, как и в других странах, но с еще большей мудростью и силой, еще более своеобразно и знаменательно, чем где бы то ни было, с незапамятных времен расцветала па устах мужчин, женщин и детей народная песня. Праздничные, траурные, трудовые, военные, любовные, игровые песни, с гармонизацией или без нее, с сопровождением или без него, издавна представляли собой бесценные, не имеющие себе равных сокровища. Эти сокровища, когда-то разбросанные по всей стране, оценены теперь по достоинству, классифицированы и внесены в каталоги многочисленных собраний, среди которых слеа дует указать на сборники Римского-Корсакова и Балакирева, представляющие исключительный интерес. Русская душа, радостная или печальная, героическая или нежная, деятельная или мечтательная, трепещет в этих песнях, в ритмах быстрых и необычных, в тональностях свободных и любопытных, в мелодиях с ярко выраженным национальным началом, сохраняющим для нас терпкий и непреодолимый аромат славянской земли.

В этом отношении весьма показателен пример «Князя Игоря» Бородина. В опере звучат женские хоры и танцевальные мелодии, написанные всецело по мотивам народных песен (кстати, они подлежат сравнению только с самым обворожительным, что мне известно в этом жанре). И тут же в виде противопоставления — куски музыки героического характера, наделенной необыкновенной силой, широтой, блеском и крепостью. Благодаря величайшей мелодической открытости в соединении с предельной гармонической изысканностью партитура эта, не законченная внезапно умершим композитором и завершенная Римским-Корсаковым и Глазуновым, справедливо считается шедевром Новой русской школы. И нельзя не удивляться тому, что оперу не ставят ни в одном из зарубежных театров. Почему не свидетельствует она в Париже, Вене, Берлине и других городах об огромном таланте новой школы, которой мы здесь уже давно восхищаемся и которую понемногу начинают любить повсюду? Ничто не может помешать мне воздать по справедливости должное Бородину. Его изысканные квартеты, прекрасные вокальные сочинения, долевые симфонии.

Пять композиторов, представителей отличного, здорового поколения, пять человек, созданных, чтобы понимать друг друга, друг друга поддерживать и друг друга любить, совместно поклоняясь Прекрасному, пять человек, объединившихся не с' тайным намерением друг с другом бороться, рвать друг друга на части, убивать и пожирать друг друга, а с тем, чтобы публично доказать братское родство душ и интеллектуальную солидарность, пять человек, связавших себя узами тесной, искренней и верной дружбы, готовых вместе бороться, страдать и побеждать, — вот то, что нечасто встретишь как у нас, так и в других странах, и вот то, что можно было увидеть лет двадцать назад в России. Только смерть, внезапно поразившая Бородина и Мусоргского, смогла нарушить это великолепное содружество смелых и гордых сердец.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание