Выпуск № 9 (358) | 1968 - страница 16

четных стремлений. Однако, как известно, сквозь пелену таинственных видений поэта проглядывали реальные страхи и предчувствия. Поразительна та чуткость, с которой композитор воспроизвел духовную атмосферу далекой и чуждой нам в целом эпохи. Быть может, в его романсе приоткрывается завеса над одной из интимнейших сторон блоковского поэтического «Я» — сторон на грани яви и грез. Зыбкая фактура романса, возникающая в причудливом сплетении хрупких линий, словно блуждающих во тьме, напоена тревожнозатаенной печалью. Партии скрипки и виолончели отдаленно напоминают образность andante из квартетов Шостаковича. А голос снова ведет проникновенную исповедь. Проблема нравственных ценностей жизни поставлена в последней пьесе цикла. Блоковская «Музыка» наполнена восторженным отношением к этому искусству, которое противостоит тревоге и смятению. Символика, воспринятая от поэзии Фета и Апухтина, придает стиху Блока эффектную красноречивость, не лишенную театральной позы и налета мелодраматизма:

Прими, владычица вселенной, Сквозь кровь, сквозь муки, сквозь гроба Последней страсти кубок пенный От недостойного раба.

Шостакович, не останавливаясь на поверхности, «проходит» в самый глубинный пласт стихотворения. Исходной для него становится идея всепоглощающей силы музыки и самозабвенного служения ей. Композитор словно указывает на свою собственную музу, свою собственную богиню. Боже мой, как она не похожа на лучезарную красавицу греческого Олимпа или прелестных созданий романтического воображения! Лик ее озабочен и светится сочувствием. Весь налет внешней красивости снят, экзальтированная манера обращения к музыке, дарованная миру еще Шекспиром, заменена суровой сдержанностью. И, поверьте, этот сосредоточенный тон не меньше покоряет слушателя, чем самые энергичные — драматические или эпические — образы. Не случайно именно здесь слышится по-бородински могучий мотиь из ре-минорной фуги, не случайно изгибы мелодической ткани так характерны для самых сокровенных страниц композитора. Музыка словно возникает в самозабвении, созерцается в благоговейном одиночестве и, наконец, растворяется в грезах, породивших ее... Каждое новое сочинение Шостаковича бывает и итогом предшествующего, и взглядом,

проникающим в мир неизвестный. Блоковский цикл не составляет в эшм смысле исключения. Он поразительно свеж и по замыслу, и по чувству, и по некоторым специфическим деталям композиции. В связи с этим я хотел бы сказать несколько слов об оригинальном составе исполнителей, избранном композитором. Три инструмента (фортепиано, скрипка и виолончель) — то порознь, то объединяясь a duo, а в финале все вместе — вступают в своеобразное содружество с сопрано. Именно в содружество, а не в соревнование, что неизбежно предполагало бы концертность, органически чуждую самому духу произведения. Художественное равноправие вокального и инструментального начал обеспечивается тематической независимостью и равной долей их участия в создании образов и строительстве формы. Больше того. Почти в каждом романсе возникает любопытная жанровая двуплановость: вокальная партия выдержана в характере лирической исповеди, в то время как в инструментальной жанровое начало трактуется многообразней. Разумеется, живописная картинность, за исключением, может быть, отдельных эпизодов (особенно в миниатюре «О, как безумно...»), в сочинении со столь ограниченными колористическими заданиями не могла получить большего развития. Если уж говорить об «оркестровом стиле» этого камерного произведения, то следует, скорей, отметить его сугубо графическую природу. И все-таки... Попробуйте отделить возвышенный лиризм романса «Город спит» от бархатистого звучания дуэта скрипки и виолончели, неоклассическое изящество «Мы были вместе» — от тонкой инкрустации и затейливых орнаментов скрипки. И сравните трактовку этого же инструмента в романсе «О, как безумно...», где звучат и пронзительное присвистывание, и завывание ветра... Словом, характер каждой пьесы диктует и характер ее инструментального облика, и — самое главное — его соотношение с трепетным человеческим голосом... Возвращаясь к разговору о традициях («возвращаясь» — потому что отчасти об этом уже была речь выше), подчеркну, что нити от нового произведения протягиваются и к квартетам, и к ранним вокальным циклам. Вместе с тем, как ни странным это может показаться, нити ведут и в совершенно неожиданном направлении, а именно — к «Катерине Измайловой». — Позвольте, — спросите Вы, — что же может быть общего между лиричнейшим блоковским циклом и лесковской хроникой, воз

вышенной символикой поэта, миром грез и грубыми прозаизмами трагедии мещанского быта? Между тем, определенное родство здесь налицо, и проявляется оно в простом, но отнюдь не второстепенном факте. Дело в том, что жанровая природа и блоковского цикла, и характеристики «положительной Катерины» (ведь героиня оперы — натура сложная, противоречивая) основана на поэтизации бытового романса, музыки повседневности.

Заметим для начала, что одна из характерных черт искусства Шостаковича заключается в' эстетическом неприятии бытового, повседневного в его сыром, чистом виде. Когда подобный материал все-таки привлекается композитором для решения какой-либо художественной задачи, то он обычно служит средством разоблачения, обличения. Естественно при таком подходе, что бытовое приравнивается к низменному, становится мишенью сатиры, иронии.

Гораздо реже можно встретить в музыке Шостаковича возвышение и романтизацию повседневного. И первая же убедительная трансформация подобного рода в «Катерине Измайловой» заставляет нас ощутить всю глубину страданий героини Лирическая линия достигает своей кульминации в возвышенной мелодии ее мольбы, обращенной к возлюбленному: «Сережа, хороший Мой...» Художественная значительность этой музыки не может вызвать сомнений между прочим и потому, что в Восьмом квартете (отчасти автобиографическом, ибо формы его словно отражают историю творческой и жизненной эволюции композитора) она вновь возникает в момент психологической кульминации. В дальнейшем через поэтизацию повседневности утверждает- ся и душевная красота «маленького человека» в вокальном цикле «Из еврейской народной поэзии», и величие Разина в момент казни...

Исходный жанровый импульс блоковского цикла также восходит к русскому городскому романсу. Композитор привносит в него, как уже говорилось, мягкость интонации, непосредственность чувств и философичность суждений. А если иметь в виду специфическимузыкальные черты, — то и варьированную куплетность, и тяготение к трехдольному ритму, и характерную текучесть тематизма и т. д. ...

Хорошо известно, что искусство Шостаковича формировалось прежде всего как инструментальная культура, не только с характер

ными для нее жанрами и формами, но и свободою интонационного развития, не скованного чисто речевыми закономерностями. Однако, соприкоснувшись с собственно литературным словом, композитор вовсе не был вынужден выходить за грани своего стиля, а, наоборот, в нем самом находил нужный материал для воплощения поэтических образов. Нисколько не насилуя манеру письма, он заставляет ее быть гибко отзывчивой на семантические качества текста. Естественно при этом, что музыка отнюдь не становится «переводчиком-иллюстратором». Она вступает со словом в своеобразный контрапункт, еще более обобщая и возвышая его. Именно так (как мы убедились) и происходит в блоковском цикле. Но что особенно примечательно в последние годы, так это сближение тех, по существу разных пластов, которые до сих пор существовали в творчестве композитора порознь: опоэтизированное бытовое плюс типично шостаковические тематические комплексы. В результате возникло драгоценное завоевание композитора — новая интонация. Она несет в себе неисчерпаемый заряд образной энергии, большую обобщающую силу, отразив духовный мир художника в его неразрывном единстве с прогрессивной современностью. Интонация подлинно симфоническая, если под этим понимать ее эстетическую многогранность и универсальную способность к превращениям. Сохраняя свою образную характерность, эта интонация выступает в данном сочинении как законное порождение романсового жанра, получая еще большую субъективную окраску, сжимаясь и переходя в интимный план, но отнюдь не теряя той глубины и многозначности, которыми она обязана своему происхождению. Ведь содержание ее вовсе не регламентируется новыми, скажем прямо, темными рамками жанра; наоборот, она сама и раздвигает эти рамки, заставляя образы лирической поэзии вступать в новые связи, усложняя наши ассоциации и тем самым углубляя и обогащая наше восприятие. Шостакович не только возвращает нас к Блоку, не только создает музыкальные двойники его поэтических откровений. Волею этой интонации он словно вырывает их из одного историко-психологического контекста и вводит в другой — наш, сегодняшний. В бесконечном разнообразии духовных интересов личности он находит тот аспект, которого не выразишь, не осветив себе путь зарницами юной поэзии Блока...

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание