Выпуск № 5 (342) | 1967 - страница 59

значит ссылка на тысячелетие развития многоголосия, на музыкальное мышление великих мастеров прошлого, на музыкальное чувство целых народов, когда в ответ раздается наивное замечание противной стороны: «Что вы хотите? Мне нравится». На это можно ответить недавно опубликованным сообщением: «Одна из лучших и самых вкусных пород рыб Боденского озера не исчезла в связи с усиливающимся загрязнением озерных вод, а, напротив, приспособилась к новым условиям, обилию пищи, размножилась в неимоверном количестве, приобрела гигантские размеры, но, к сожалению, стала совершенно несъедобной».

Мне могут задать вопрос: как получилось, что композиторы отказываются от тональности, которая к началу нашего века еще даже не была полностью развита? Каким образом музыкальное произведение можно выразить цифровыми операциями, которые, насколько известно, не могут управлять звуковым материалом? Как это часто бывает, чистое экспериментирование, игра, доведенная до границ звуковой материи, породили стремление создать нечто абсолютно новое, не существовавшее ранее. Поскольку же тоническая материя еще раньше, от пентатоники расширилась до семитоновой системы, по всей вероятности, можно пойти и дальше! К сожалению, это расширение имеет границы. С тотальной тональностью музыка достигла состояния, которое всегда было свойственно языку как поэтической материи; материя достигла своей полной зрелости, ничего существенного в нее нельзя добавить; если же нужно найти что-то новое, то его наверняка следует искать вне рамок самой материи. Попытки найти выход в додекафонии (которая является не чем иным, как видом излишнего расширения материи), вероятно, будут когда-нибудь охарактеризованы как низшая стадия европейского музыкального мышления уже потому, что она считает отправной точкой не музыкальное развитие вообще, не какие-либо природные факторы, а искусственный продукт темперирования клавиш, в то время как все остальные теории, даже самые ошибочные, всегда основывались на органическом, естественном звуке, производимом человеческим голосам. Они и в будущем должны будут основываться на нем, если мы не хотим неожиданно для самих себя стать электрониками.

Одной из самых существенных причин изобретения (подсознательного изобретения) и введения додекафонной системы было то обстоятельство, что в ее рамках композитор может с помощью употребления чуждых музыке формул прикрыть результат настоящего творчества — обстоятельство неоценимого значения для всех тех, чьи опусы, может быть, слишком напоминали произведения Шумана с добавлением неверных тонов. Новая система стремится автоматически отбросить все традиционные созвучия и повороты, в ней нет понятий «правильно» и «неправильно» в отношении слухового материала (такие критерии применимы лишь к конструкциям на бумаге). Этот автоматизм, гарантирующий композитора от контроля со стороны специалистов — если антимузыкальные требования додекафонии удовлетворены, все в порядке! — привлекает многих; они с успехом пробуют свои силы на этом поле деятельности, где даже отсутствие минимальных композиторских знаний не считается позором.

Как только выяснилась волшебная притягательность нового метода, благодаря все растущему числу тех, кто без раздумий его принял, появилась горячая поддержка со стороны специальной печати (особенно немецкой, которой так и не удалось освободиться от «комплекса Ганслика»), а также благонамеренных, но дезориентированных издателей, которые вместо того, чтобы дать народу, жаждущему музыки, лучшее, что можно дать, делают все, чтобы снабжать рынок сенсациями и постепенно превратить его в ярмарку. Я не говорю уже о радиостанциях, этом прибежище всех необузданных воителей так называемой «авангардистской музыки». Без такой плодородной почвы сорняки не разрослись бы до того, что полезные растения едва можно разглядеть. Нельзя сказать ничего плохого об экспериментах, основанных на солидных знаниях и направленных на общее благо, но мудро ли в такой мере и так великодушно поддерживать группы, чуждые творчеству, группы, чьи вожди проповедуют мысль: «То, что мы делаем, направлено против всех и вся».

Несмотря на свою реакционность и ограниченный «рынок сбыта», серийная техника композиции, согласно газетным сообщениям, своими лучшими произведениями покоряет мир. Однако попытки введения ее в концертную жизнь и музыкальное образование в других странах говорят о противоположном и опровергают эти оптимистические утверждения. Но даже если бы они и были подтверждены фактами, мы могли бы не придавать этому большего значения, чем новой модели автомобиля или новой кинозвезде, знаменитому спортсмену, жевательной резинке и остальным элементам современной жизни, которые вряд ли способствуют истинному прогрессу культуры.

Покорить мир с помощью сенсации не трудно. Гораздо труднее писать музыку для детей, для любителей, для любительских хоров, то есть для тех, кто о музыке знает мало или почти ничего не знает. Это не удалось сделать додекафонистам и не удастся в будущем, так как их способ вы-

ражения заранее исключает участие непосвященных как в смысле техники, так и в смысле убеждений и чувств. Такой стиль творчества бессмыслен в демократическом мире; рано или поздно он потерпит поражение именно из-за своей бессмысленности.

Из рядов непоколебимых борцов за новое авангардистское направление некоторое время тому назад раздавались несмелые голоса, вопрошающие о том, что, может быть, деформирование и свержение тональной системы и ее тысячелетней традиции и отбрасывание единого, органически возникшего культурного блага — не одно и то же. Ответить на это можно только резким «одно и то же» — распродажа в разгаре. И на другой вопрос: «куда все это ведет?» — мы давно уже знаем ответ. Существуют лишь два пути: или мы предоставим музыкальным организмам и далее плыть в загрязненных водах неартикулированной двенадцатитоновой похлебки, где они, подобно огромным рыбам из Боденского озера, станут непригодными к употреблению, или мы будем придерживаться границ нашей тональной системы и ее возможностей. Правда, они ограничены довольно малым числом основных элементов, но в то же время неисчерпаемы, как и наш язык, базирующийся на звуках, которых чуть больше двадцати. А бесконечные возможности создания художественных образов кроются в неисчерпаемом богатстве человеческого мышления. И если музыкант отражает эту неисчерпаемость, он выполняет свой долг художника. А если он прячется за недоступными слуху формулами, он изменяет своему призванию.

Мне кажется, что активные силы всего музыкального развития уже сейчас стремятся, а в будущем будут стремиться все больше, к четкому разделению: музыкой станет считаться лишь то, что тяготеет к нашей тонической системе в рамках тотальной тональности; все остальное можно назвать звуковой игрой, которая не ставит перед композитором никаких ограничений, где царствует случай, прихоть, импровизация, звуковой калейдоскоп, не требующий от слушателя никакого сотрудничества с композитором.

Если все же положение вещей изменится таким образом, что со временем возобладает второе стремление, то следовало бы рекомендовать Организации Объединенных Наций поставить несколько больших счетных машин, которые на основе готовых формул произвели бы все возможные звуковые и ритмические комбинации. Примерно через пятьдесят лет они создали бы все, что возможно создать в рамках нашей тонической системы, и это охватило бы наряду с музыкой, созданной на традиционной основе (включая и уже написанные произведения), и всю продукцию сегодняшнего и любого будущего авангарда. Если бы роботам предоставили еще пятьдесят лет, они включили бы в орбиту своей кибернетической деятельности и всю звуковую материю без определенной тонической системы и создали бы все, что композиторы будущего смогли бы когда-либо написать. Поскольку композиторы в таком случае оказались бы полностью, в современном смысле слова, безработными, им не осталось бы ничего другого, кроме как слушать всю эту продукцию, и это, по моему мнению, было бы для них справедливым наказанием за дерзость их предков двадцатого века, которые хотели сбросить с пьедестала старых, скромных богов когда-то такой честной музыки, которая служила человеку.

Как утешительно, что существуют композиторы, которые стараются не оказаться вблизи этих роботов и не хотят участвовать в их производстве! Они покупают нотную бумагу и в сознании того, что испытывают радость творческого труда, вместо сенсаций пишут то, на что их вдохновляет дух вечно юного Орфея. Они всегда будут в нашей достойной уважения тонической системе чувствовать себя, как веселая форель в чистой, искрящейся и переливающейся воде горного потока. А тем, другим, вряд ли узнать, что такое горный поток...

Перевела П. Белинькая

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание