Выпуск № 5 (342) | 1967 - страница 34

следа...» — с улыбкой говорил Владимир Иванович, когда певица, в который уже раз, принималась за сложнейшую сцену последнего действия.

Утверждение Немировича-Данченко о том, что правдивость и искренность — верная гарантия победы над техническими сложностями партии, блестяще оправдалось в практической работе над образом. Так, например, трудная вокальная сцена в четвертой картине (порка Сергея), казалось бы, ставящая перед певицей необычайные препятствия, при условии проникновения во внутренний мир героини преодолевалась с большой легкостью.

Но пределом вокальной трудности, по определению всех актрис в Москве и Ленинграде, была ария Катерины в третьей картине первого действия.

...Во дворе дома Измайловых произошла встреча Катерины с новым приказчиком Сергеем. В мало значащих фразах, которыми обмениваются герои, в шуточной борьбе, затеянной развязным приказчиком, во взглядах, кидаемых друг на друга купчихой и смазливым работником, — завязка будущих любовных отношений. Пришедший во двор свекор разгоняет дворню, ругает Катерину, и она, смущенная, убегает к себе в светелку. Раскрасневшаяся, возбужденная, обиженная Катерина не находит себе места. Что-то сильное, неумолимое, неизбежное ворвалось в ее жизнь...

Актриса потратила много сил на репетицию всего куска, честно выполняла задания режиссеров. Но ария не получалась, быстро уставали связки, а отсюда шли и интонационные неточности.

Идем к Владимиру Ивановичу. Он слушает и говорит: «Не то — и холодно, и нежизненно. Это оттого, что вам только кажется, будто вы поверили в реальность происходящего. Скользите поверху. Вы совершаете поступки за Катерину, но как актриса вы отделены от нее китайской стеной... От вашего ли человеческого смущения или от неумения пользоваться верным физическим самочувствием, но у вас не рождается личное желание сказать (т. е. спеть): “... никто, никто стан мой рукой не обнимет, никто к губам моим не прильнет... никто, никто не придет...” Вот почему, когда вы начинаете петь полным голосом с неподготовленным душевным аппаратом — получается фальшь, а отсюда немедленная усталость. И еще: вы живете неверной задачей, выпевая прямой смысл слов, а потому скатываетесь на краску жалости и сентимента... Нам нужен от вас подтекст: “...хочу, чтобы сюда, в темноту моей комнаты, к краю этой постели, пришел бы он, прильнул бы к моим губам...”

Казалось бы, вы поете слова: “...березку ветер ласкает и теплом своим согревает солнышко...” А в это время сжимается грудь и вспоминается лицо, глаза, руки Сергея, который там во дворе больно сжимал вашу ладонь с обручальным кольцом».

«Вот так! — подбадривал Немирович-Данченко репетирующую актрису. — А сейчас пойте и смело расправляйтесь с вокальными трудностями. Для вас они уже не существуют! Повторяю, трудности шостаковической изумительной музыки — это необходимость! Без них вы не сыграете Катерину Измайлову, а значит, и не споете».

В партии Катерины помимо вокальных есть еще сложности темповые и ритмические. Это мгновенные переходы от плавных спокойных кусков к нервным, чрезвычайно подвижным.

Так, например, дуэт перед убийством Зиновия Борисовича в пятой картине написан в темпе «presto». Требуя для исполнения большого драматического подъема, он является одновременно одним из наиболее сложных и опасных ритмических эпизодов.

Катерина, укрывавшая любовника, пойманная с поличным, защищается от нападок ненавистного ей мужа. Текст здесь произносится почти скороговоркой. Но содержание его очень важно: это бешеная перебранка супругов с угрозами, издевательствами...

Только абсолютная чуткость к музыке и артистическая бдительность могут помочь в этом исполнителям. Смотреть на дирижера здесь невозможно, так как это сразу разрушит необходимое, особенно в данной сцене, ощущение полной свободы. Нужна бесконечная тренировка, множество репетиций, причем именно с действиями, пластическими изменениями мизансцен. Просто выучить и механически запомнить такую сцену нельзя, ею надо жить... Вот сюда-то и были направлены основные репетиционные усилия, давшие в итоге замечательные результаты.

С особой настойчивостью требовал Немирович-Данченко от актеров умения жить в паузах, в кусках собственно симфонических «отступлений». Внутренний монолог — это работа мысли, никогда не прекращаемая, не останавливающаяся. Ведь Катерина почти не уходит со сцены. В ее роли много кусков, когда именно паузе, молчаливому проходу на фоне оркестрового эпизода принадлежит решающее значение. Какой силой выразительности, например, должна обладать молчаливая сцена, когда свекор посылает Катерину за грибками. Ведь именно здесь в этот момент в звуковой паузе решается его судьба. И в глазах Катерины должен читаться смертный приговор ему.

К такой же категории относится и высокохудожественная картина симфонического эпизода финала. Это момент трагического прохода Катерины, когда она, обманутая Сергеем, оскорблен-

Сцена из первого акта
Катерина — А. Тулубьева
Сергей — С. Остроумов

ная каторжницами, издевающимися над ее любовью, низвергается в пропасть отчаяния. Состояние, близкое к сумасшествию, наступающая затем нравственная прострация и изнеможение — все это должно быть отражено в жестах, движениях актрисы. Ведь в экстатической музыке Шостаковича выражается слепое отчаяние, мрачное наваждение боли и ужаса...

Театр в своей постановке стремился обнажить звериное уродство купцов, приказчиков, чиновников, полицейских, всего этого порождения полукрепостнической России.

Борис Тимофеевич Измайлов, свекор Катерины, — одна из важнейших фигур оперы, хотя на первый взгляд перед исполнителями этого образа стояла легкая задача. Конкретно, рельефно, порой даже натуралистично характеризует Шостакович Бориса Тимофеевича. Все как будто «нарежиссировано» самим композитором. Даже оркестровая палитра, казалось, подсказывает исполнителям ясный путь психологического раскрытия роли. Но эта легкость лишь кажущаяся. Без глубокого вскрытия подтекста, без создания второго плана, без попытки обобщить характерные черты классовой сущности этого персонажа, без разработки тонких сценических деталей театр и исполнитель рискуют скатиться к штампованному изображению купца-злодея.

Режиссура ориентировала артистов вначале на создание малоподвижного, тяжеловесного, скупого в движениях человека. Поначалу Измайлов виделся как монументальная фигура богатого купца. Но при такой трактовке персонаж входил в спор с самим характером музыки. Немирович-Данченко направил поиски в другую сторону. «Домовой», — так определял он зерно роли Бориса Тимофеевича. «Домовой» в смысле злой дух, живущий в доме. С раннего утра до поздней ночи слоняется Борис Тимофеевич по дому с огромной связкой ключей от погребов, кладовых, горниц, светелок, сараев, амбаров. Мешает жить, отравляет существование окружающим. Он придирчив, вспыльчив, нервен, желчен. И в музыке очень часто именно это передают повторяющиеся интонации у фагота. Моторность ритма в эпизодах Бориса Тимофеевича выпукло создает характер постоянно раздражающегося старика, невольно вызывает зрительное представление костыля, которым он угрожает всем. Но вместе с тем это умный старик, по-своему переживающий, что преемник его — дурак, неудавшийся сынок, бессильный и никчемный, неспособный даже продлить род Измайловых. И бессильную злобу свою за эту несправедливость «судьбы» он вымещает на невестке.

«Исполнители должны искать самочувствие глубоко обманутого богом и людьми человека, — продолжал Немирович-Данченко. — Правдами и неправдами скапливал деньги этот именитый купец. Сколько людей по миру пустил, чтобы создать “капитал Измайловых”... А теперь вот оказалось, что все попусту. “Нет у нас наследника капиталу и купеческому славному имени”, — жалуется Борис Тимофеевич и в злобе и исступлении кричит невестке: “Рада бы какого молодца подцепить да удрать с ним, над мужем насмехаясь! Нет! Шалишь! Высок забор, собаки спущены, работники верны! И я все время начеку...”»

Долго и кропотливо искались разнообразные краски для создания живого характера. Не изгладится из памяти сцена отравления, которую разрабатывал Немирович-Данченко с первым исполнителем этой роли, молодым тогда В. Канделаки. С мастерством и вдохновением играл его на репетиции сам Немирович-Данченко. В отрывистых речитативных фразах умирающего

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Сцена из первого акта Катерина — А. Тулубьева Сергей — С. Остроумов

Содержание

Сцена из первого акта
Катерина — А. Тулубьева
Сергей — С. Остроумов